Четверть века
листает моя безпокойная память.
Четверть века
гудит на душе телеграфной струной.
Равнодушья мороз
и позёмки забвения замять
Четверть века обходят
полночные сны стороной.
Мне не мнится, не снится,
а видится снова воочью
Перемешанный с кровью,
снарядами вздыбленный лёд.
И пять тысяч стволов,
раскалённых морозною ночью,
В одиночку и залпами
вновь продолжают налёт.
Левый берег Невы
от разрывов гудит наковальней.
И свирепой расплаты
уже подступает пора.
И пехота встаёт
на дистанции этой недальней,
Перекатами катит
на Марьину рощу «ура!».
А за нею метели
косматая, рваная бурка,
Словно крылья Победы,
к плечам прирастает навек.
И от Невской Дубровки
до каменных стен Шлиссельбурга,
Словно воск, под ногами
размолотый плавится снег.
От сигнальных ракет
поднимается небо рябое,
И архангелы мести
играют на медной трубе.
Горечь горьких обид
в упоении смертного боя
Безпощадную душу
огнём распаляют тебе.
Спирт хорош перед боем,
как лучшее средство согрева,
Только яростью мести
без спирта пылает душа.
Непрерывные молнии
хлещут и справа, и слева,
И деревья, и землю,
бетон и накаты круша.
Что там крикнул в цепи
впереди наступающих ротный,
Перед тем как свалиться
в прибрежный морозный камыш,
Ты не видишь, не слышишь.
Дорогою безповоротной
То ли к смерти своей,
то ли прямо в безсмертье летишь.
И тебе в этот раз
не впервые со смертью тягаться.
Пулемётным огнём
огрызается взорванный дот.
Вот к нему бы хватило
и лёгких, и сердца добраться,
Расквитаться со всеми, —
а дальше по маслу пойдёт.
Что ты вспомнишь ещё
в круговерти колючей и зыбкой?
Что в сознаньи твоём
в этот миг промелькнёт на бегу?
Голубые глаза,
осенённые милой улыбкой,
На Васильевском острове
груды развалин в снегу?
В рукопашном бою
не успеет твой штык затупиться,
И второй эшелон
закрепи́т только завтра успех.
И дружок за тебя
не сумеет в бою заступиться.
Боги умерли с голоду.
Ты заступился за всех.
Ты сейчас упадёшь.
Ты наткнёшься на острый осколок,
На отбитой земле
ты зароешься в снег головой.
Не увидишь, как наши
ворвутся в Четвёртый посёлок,
Не услышишь салют
над твоею державной Невой.
В общей братской могиле
тебя комендант похоронит.
И растает твой след
на одной из расколотых льдин.
И никто над тобою
горючей слезы не обронит.
Мёртвым — вечный покой.
А живым — наступать на Берлин.
Ты прости нас, товарищ,
беды и победы напарник.
Мы с тобою, ты с нами
пешком полземли обогнём.
…Над твоими костями
растёт одинокий татарник
И горит по ночам
фиолетовым тусклым огнём.
Как застывшая кровь,
тот колючий цветок фиолетов,
Словно полная чаша
багровым вином до краёв.
Крылья красных закатов
И крылья молочных рассветов
Белой ночью над ним
выпускают своих соловьёв.
И свистят соловьи,
замирая в истоме печали.
И врываются громом
в зелёное царство земли.
И земля простирает
войной опалённые дали.
Ты хрустальному щёлку,
как голосу павших, внемли.
Ты проникнись их мыслями,
их безподобной судьбою,
Продолжая неконченый
правды единственный бой,
Сила павших с тобою,
и слава их жизни с тобою,
Мир тревоги и страсти,
побед и обид за тобой.
Вместе с каждым из них
я бежал, поднимаясь в атаку,
Вместе с каждым из них
я на этой земле умирал.
Дух наследников верен
атаки условному знаку.
Наших душ одинаков
нетлеющий материал.
Нам досталось пройти
по костям отступленья потопом
Очищенья земли.
Нас о милости враг не молил.
…Четверть века спустя
я бродил по оплывшим окопам,
Между сгнивших накатов,
осевших солдатских могил.
Четверть века спустя
я бродил, раздвигая кустарник,
За грядущее мира
у вечной тревоги в кругу.
И сквозь зелень ветвей
фиолетовым светом татарник,
Словно Вечный огонь,
на высоком горел берегу.
Там, где били по срезу
отвесного берега пушки,
Где пять тысяч стволов
колошматили землю в упор,
Над спокойными волнами
ласточки-береговушки,
Как солдатские души,
летели из узеньких нор.
А волна намывала
песок на осколки и кости,
На тяжёлую мину,
на ржавый, погнутый затвор.
И, наверно, на Ладогу
с музыкой, к радости в гости,
Словно белая ласточка,
лёгкий летел «Метеор».
Он скользил над водой
от волны до волны без усилья,
Острой грудью дробил
на зеркальной воде облака.
Поднимали буруны
подводные красные крылья,
Семицветною радугой
в мокрые били бока.
Солнце плавилось в брызгах,
стекая по правому борту.
Голубел горизонт
чистотой откровенья сквозной.
Между смехом живых
и колючим молчанием мёртвых,
Между двух поколений
я снова стоял, как связной.
Это служба моя,
это пост моей песни безсменный,
Верность Долгу и Совести,
грозный и радостный пост.
Что бы ни было в мире,
запомни: доро́ги вселенной
Начинаются с этих
солдатских заржавленных звёзд.
Вот у этих могил
на земле золотой и угрюмой,
Где тоска и надежда
сплетаются вместе в душе.
Ты об этом подумай,
подумай, подумай
Четверть века спустя
на моём огневом рубеже.
