Стихотворения 1943-1973 (Борис Кузин)

Перейти к: навигация, поиск

1943-1973 Стихотворения 1943-1973
автор Борис Сергеевич Кузин
Источник: Кузин Б. С. Воспоминания. Произведения. Переписка. Мандельштам Н. Я. 192 письма к Б. С. Кузину. — СПб.: ООО «Инапресс», 1999. — 800 с.




Стихотворения 1943-1973



 * * *

                         Je meurs de seuf au près de la fontaine.
                                                                           VILLON[1]

Я у источника от жажды помираю,
Не сплю, но вижу сны, дышу и не дышу,
И воздуха ищу, и небо раздираю,
И счесываю звезд зудящую паршу.

Передо мной простор, как вражье становище,
И некуда бежать: — повсюду западни.
И ночи напролет, как Иов на гноище,
Я роюсь в памяти, и забываю дни.

И, раскаленные глотая расстоянья,
Где мерой времени исчислены пути,
Истерзан немотой, я слов для покаянья,
Одних-единственных, все не могу найти.

1939-1943

 * * *

Светом пожаров сквозь пленку пылающих век
Выжжены очи, — а все еще жив человек.
Тайную совесть тройною одел он броней.
Кажется, он не в долгу пред своею страной,
Кажется, он оплатил тебе, родина-мать,
Право в высоких твоих городах голодать,
С посохом право брести по пути своему,
Право на стужу, на звездный ночлег, на тюрьму.
Ухарем был, — да сносился солдатский сапог,
Душу свою посадил он на блядский паек.
Было ершился, да плюнул: — А, мать твою так!..
Весь искрошился в кармане последний табак.

1943

 * * *

По извилистому следу
Сам куда — не знаю, еду.
Бело небо, белый путь...
Ехать близко ли, далеко?
Впереди летит сорока.
Страшно мне в санях уснуть.
Я слежу, слежу за птицей...
Только бы под рукавицей
Сохранилося тепло...
Бьется острое крыло,
И неровный лёт сорочий
Все строчит на простынях
Черный шов. И слепнут очи...
А беда — уснуть в санях.
Путь сольется с небесами,
В чистом поле станут сани.
Ни в санях, знать, ни в гробу
Не объехать мне судьбу.

Янв. 1943

 * * *

Не окликай её. Она не слышит зова.
Но если ты ее, хоть нелюбимый, сын, —
Смирись с молчанием не дышащих равнин
И не беги от дела злого.

На двух материках просторна ей могила.
Рогожинским ножом под сердце сражена,
Пластом простертая, не видит снов страна...
Но жажду мщенья сохранила.

Янв. 1943

 * * *

Кто-то до жути на брата похожий, —
Только я знаю, — не брат мой, не брат, —
Мне повстречался во тьме непогожей,
Мимо пройдя, оглянулся назад.

В сонном предместье не сыщешь ночлега.
О, как озябшие пальцы болят...
Где-то далеко грохочет телега.
Сном непробудным покоится брат.

Март 1943

 * * *

                     Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит...
                                                                                  ПУШКИН

А все-таки болят от бледных зорь глаза,
Как их ни приучай к покою и раздолью,
И зим акмолинских приправлена слеза
Овидиевых жалоб солью.

А здешняя земля упруга и кругла,
Но всё она сырец, всё накипь, всё присуха. —
На камышовый лад настроить не могла
К стиху приученное ухо.

И голосом альта: «Пора, мой друг; пора!»
Гобоя голосом: «Покоя сердце просит...»
Есть правда дерева и правда топора...
И снегом свежий след заносит.

Май 1943

 * * *

И шелест стеклянный игольчатых звезд,
И махи парящего духа,
И глин наслоенье, и дерева рост
Услышь, ненасытное ухо,

И флейт на заре замиранье услышь,
Пока в ослабевшие жилы
Еще не сочится пьянящая тишь
И царственный холод могилы.

Июнь 1943

 * * *

Если даже забыть все стоянки, ночлеги, пути, —
Все равно этой длящейся дали конца не найти.
Разве только припомнишь, как чалую степь поперек
Пересек и пропал разрывной, озорной вихорек...
Что же ты не поведаешь мне, заповедная гладь,
Где конец, где начало взяла ты и как тебя звать?
Я тебя бы, как песню весной, до разлива берег,
Да разлив на разрыв, на разлуку пустил вихорек.

Июль 1943

 * * *

От разрывов зарниц не укрыться нигде...
Я всю долгую ночь просидел на воде.
И казалось мне, словно бы я наяву
С облаками по лунному полю плыву.
Мне казалось, я слышал всю ночь над собой
Корабельных холстов колыханье-прибой.
И была в эту ночь до конца понята
Всех доселе прошедших ночей немота.
Но от века ее заповеданный пласт
Ни гроза не пробьет, ни вода не отдаст.

Авг. 1943

 * * *

Ты войдешь в эту ночь, как в прохладную клеть,
А заря не уймется и за полночь тлеть.
Где же ночь началась и откуда у ней
Эти пригоршни брошенных в небо камней?
И откуда такая подлунная гладь,
Что хоть простыни впору по займищу стлать?
И охватит тебя ненасытная дрожь,
Словно ты нескончаемый сон познаешь.
И куда бы тоска ни метнулась твоя,
Всюду словно бы чаши гудящей края.
Вот и плещется чаша всю ночь напролет,
А ни капли на камень вина не прольет.

Авг. 1943

Вышивальщица

За символической геранью
В сентябрь распахнуто окно,
Но к медленному догоранью,
Мой друг, привыкла ты давно.

Нет, не о том заботит Хлою
Напоминанье ветерка...
Но никнет с праздною иглою
Уже прозрачная рука.

И невдомек тебе, что ниткам
Той свежести не передашь,
С какой садов и кровель выткан
Как бы без воздуха пейзаж,

Покуда жар туберкулеза
Еще впитала не вполне
Шелками вышитая роза
На желтоватом полотне.

Сент. 1943

 * * *

Для горьких клятв созревших уст рябиной
Припал закат к ладони сентября.
Прозрачно-редок воздух ястребиный.
И жалостью горит неистребимой
В разрывах перистых заря.

И осени перебирая космы,
Родных клянется старой прахом врат...
А ты идешь по этим глинам косным,
Никем не зван, никем сюда не послан,
И сам себе ни враг, ни брат.

Сент. 1943

 * * *

Winterreise[2]
                       
(Памяти Шуберта)

                 Die Krähen schrei'n
                 Und ziehen schwirren Flugs zur Stadt.
                 Bald wird es schnei'n.
                 Wohl dem, der jetzt noch eine Heimat hat.[3]
                                      НИЦШЕ

                Dis, qu'as-tu fait, toi que voilà,
                De ta jeunesse?[4]
                                     ВЕРЛЕН

И вот ещё один на склоне год.
Уж долги стали зори... День спокоен.
Рои ворон летят в соседство боен,
И даль пустеет. Скоро снег пойдет.

Благословенна белизна полей,
И зимний гладок путь. Никто не бросит
Тебе упрека. И никто не спросит,
Что сделал ты из юности своей.

1944-1972[5]

 * * *

И был во сне на дно колодца
Опущен перстень золотой,
Но наяву уж песни той
Напев старинный не дается...
Теплеют руки, сердце бьется,
И жизнь приходит с теплотой.

Ноябрь 1944 г.

 * * *

И небо до того высокое
В такой мороз над головой...
И слышно — кони мчатся, цокая
Копытами по мостовой.

На замороженных окраинах
В такие ночи сколько нас,
Наказанных, но нераскаянных,
Еще грешит в последний раз.

И здесь Небесных Гор подножие
И свет на склонах голубой,
И снег, и снег... И воля Божия...
И долгий сердца перебой.

Дек. 1944 — янв. 1945

 * * *

Краскам праздничным душа не рада.
Праздной радости глазам не надо.
Серость сумерек сырых милее
Сердцу, бьющемуся тяжелее.
Над речною медленной волною
Сяду, и пройдет передо мною
Юность, вся в цвету воспоминаний,
Вся в октавах, как прелюд Пуньяни.

Июнь 1944

 * * *

              I день iде, i нiч iде...
                                   ШЕВЧЕНКО

И день идет, и ночь идет,
Земли вращается точило,
А время словно опочило
От разрушительных забот.

Март 1945

 * * *

Ночь стерегла коней. В колокольцах да в гривах
Так мы и путались до самого утра.
Была пора зарниц, мечтательно-ревнивых,
Безросных вечеров тревожная пора.

И я припоминал, перебирая масти
И клички конские, склоненья всех имен,
Какие канули в безмолвное ненастье
Под замирающий ночей уплывших звон.

Причудится порой, что луга нет, что кони
И сроду не паслись по здешним бурьянам,
Что все погребено в хрустальном этом звоне,
И только маяться теперь осталось нам.

А ночь запавшая неласкова к подпаску,
Хоть впору оставлять гнедые табуны...
А сердце мрет и мрет, как колокол под пасху...
И ветлы вот уже над заводью видны.

Февр. 1946

 * * *

Лунного озера гладь одинокая.
Словно бы сон на исходе земной.
Небо высокое. Ночь синеокая.
Мне показалось, ты снова со мной.

Слышны лысух голоса. И мерещится,
Будто, заплывши в безвыходный плес,
Сердце твое в этом отблеске плещется,
Путаясь в пасмах зеленых волос.

Мысли сбегаются струйками быстрыми
В старое русло тоски по тебе.
Кто же там плещется? — Выстрели, выстрели!
Пальцы свело на холодной скобе.

Март 1946

 * * *

Я не сплю, я не сплю. Это дождь за окном,
Это скраденный ветер прошел бурьяном,
Это жильными струнами рвущийся сон,
Это память гудит маховым колесом,
Это сердце бунтует: — Пора, брат, пора![6]
В загустевшей крови говорит камфора.

Авг. 1946

 * * *

Пути конец. На землю ляг.
Плывут круги светил.
Не бойся. — Все свершится так,
Как рок тебе судил.

Ты был солдат. А пыль дорог
И ветра свист в ушах —
Все только сон. Покой высок...
Равнение и шаг!

А что неверия в себе
Не мог ты побороть,
Что ты противился судьбе, —
Тебе простит Господь.

И над холмом твоим трава
Чудесно будет цвесть.
И ты найдешь свои права
На правду и на честь.

Окт. 1945

  • * *


Изглоданы царства голодным законом,
И в звонкие полости воздух закован.
В какие колодцы ты дух окунал,
Что слепо по тропам бредешь незнакомым?
Твой поиск — за кем он? И сон твой — о ком он?
А годы за повод берут скакуна.

Май 1949

 * * *

Медленный день, опираясь на посох,
Завороженной проходит тропой,
Пьет в западинах и ждет на откосах,
В сон западает в полынях белесых,
Шарит по зарослям мари слепой.

Медленный сон, начинающий сниться
До рокового смыкания век,
Как над равниной тяжелая птица,
Реет кругами и медлит спуститься...
Тяжесть земле отдает человек.

Дек. 1949

 * * *

В пустом лесу лишь дятла стук,
Светло и тишина вокруг,
И всем пора, пора.
Уж время обгоняет нас...
«Wer nie sein Brot mit Tränen aß...»[7]
Мне вспомнилось вчера.

А нынче все уяснено,
Все словно бы унесено,
И верю, — далеко.
И я гляжу, гляжу вперед,
Больное сердце сладко мрет...
Ему почти легко.

Окт. 1953


 * * *

Как ни посмотришь, — все вьет и вьет
Малая птичка гнездо на шиповнике,
И голосишко, когда поет,
Тонкий такой и, как перышки, скромненький.

Не мастерица она, видать,
Трели да всякие штучки выкидывать.
В эту весеннюю благодать
Только и есть мне что ей позавидовать.

Незачем ей для житья-бытья
Должность и высшее образование...
В детстве за то, что чирикал я,
«Птичкин» ко мне прилепилось прозвание.

Годы бежали. Стал стариком...
Ох, трудновато оно без привычки нам.
Вот я на птичку гляжу тайком,
Думаю: Боже, и я ведь был Птичкиным.

1968—1970

 * * *

Здешних ли это снегов белизна
Или они из далекого сна?

Если то сон, почему же тогда
Призрачной дали в нем нет и следа?

Если не снится, то кто он такой,
Этот, с протянутой вечно рукой,

Этот, что все забегает вперед,
Просит, — а милостыню не берет?

Все, что положено, что суждено,
Сделано, прожито — ах, как давно!

Так почему же с недавних лишь пор
Так ненасытен просящего взор?

Знает он, мне становясь на пути,
Что не осмелюсь я произнести:

— Ныне, Владыко, из мира сего
С миром отпустишь раба твоего.

1969—70

 * * *

               Душа моя — Элизиум теней...
                                      ТЮТЧЕВ[8]

                И тесный круг подлунных впечатлений...
                                      БАРАТЫНСКИЙ [9]

Душа моя — Элизиум теней,
Ей тесен круг подлунных впечатлений,
Вот жизнь течет... — Как временны на ней
Ожоги счастья и озноб сомнений,

А вечный смысл текущего ясней,
Как подойдешь к обрывистому краю.
— Душа моя — Элизиум теней —
Я с замираньем сердца повторяю.

1971


 * * *

Нелепое занятие — гулять. —
Зачем? — чтобы, вернувшись, ежечасно
Все то же вспоминать и повторять:
— Земля, Земля, как ты была прекрасна?

1977

 * * *

И вот, смотри, — еще досталась мне
Одна весна. Она — подарок тоже,
И хоть на все прошедшие похожа, —
По-новому я новой рад весне.

Особой немоты на всем печать...
Я нынче ночью снова слышал что-то,
И снова, словно говором фагота,
Поведанное с тем, чтобы молчать.

1971

 * * *

Все так же измучено тело,
Но дивно сирень хороша...
Так вот ты какого хотела
Лоскутного рая, душа!

И словно бы время кончаться
Простору житейских морей,
Но так мне блаженно качаться
На лодочке хлипкой моей.

1971

 * * *

           Когда Психея-жизнь спускается к теням
          В полупрозрачный лес, вослед за Персефоной...
                                                            МАНДЕЛЬШТАМ[10]

Я знаю, — ты других краев царица. —
Здесь полумрак,
Здесь все другое. Даже время длится
Совсем не так.
Вот мы бредем в лесу без светотеней,
В чужом лесу.
Я запахи больных его растений
Перенесу.
Ты только не следи с такой тревогой,
Как я иду,
Опасливо горящий лоб не трогай:
Я не в бреду.
Но почему по имени старуху
Боюсь назвать?
И что оно, что вас роднит по духу,
Как дочь и мать?
И не просты твои полуулыбки. —
Господь с тобой...
А голос за рекой — не голос скрипки
И не гобой.

1971


 * * *

И Пушкина солнечный гений,
И «Wohltemperiertes Klavier»[11],
И гетевских вспышки прозрений
В глухой не вторгались бы мир,

Но все, что родится и дышит,
И все, что цветет, говорит:
— Имеющий уши — да слышит,
Имеющий очи — да зрит.

1971

 * * *

Из четырех в квартете всех прекрасней
Альтовый голос. В нем заключено
Роптанье совести. А в нас оно
День ото дня все глуше, все безгласней.

1971



 * * *

                  Служенье муз не терпит суеты.
                                                        ПУШКИН

Рожденным в суете стихам
Для жизни не набрать дыханья.
Оставь поэту созерцанье. —
Быть деятельным может хам.

1971

 * * *

Надпись на могиле неизвестного поэта

                 Lorsque, par un décret de puissances suprêmes
                 Le Poëte apparaît en ce monde ennuyé...
                                                BAUDELAIRE[12]

Он не распят, но был и он расстрелян
За всех людей.
За всех... И вот — он там, где несть ни эллин,
Ни иудей.

Казнен без лишних глаз, перед рассветом.
Без лишних глаз...
За то, что был поэтом... Был поэтом...
За всех за нас.

1971-72


 * * *

За долгий вдох и легкий выдох
Одним глотком допьем коньяк —
И ты забудешь об обидах.
Не можешь? — Что ж, давай хоть так.

За счастье плата никакая
Не высока. Побитый пес
Не меньше верен. Я до края
Всю, как была, любовь донес.

Июнь 1972

 * * *

С тех пор, как ждет оно рубахи смертной,
Как будто с телом врозь душа живет. —
Оно, к стихии возвратясь инертной,
Успокоенье вечное найдет,

А ей все маяться, ей все томиться,
И сорок дней в холодном доме жить,
Чтоб в безутешных снах кому-то сниться
Да выпрядать невидимую нить.

Но это — после... А пока у печки
Еще она кастрюлями гремит,
В погожий день помедлит на крылечке,
Пригасший взгляд на что-то устремит

Далекое... А то, бродя по дому,
Задержится у зеркала, у книг,
Прочитанных теперь уж по-другому,
И улыбнется вдруг — «Ну что, старик?»

«Да ничего», — И смотрит, севши рядом,
На стайки птиц, на грозди бузины,
Но тем же все своим замгленным взглядом,
И словно уж чужие видит сны.

Февраль 1973

 * * *

Про черный день на черствый хлеб
Копеечку копи,
Будь глух в чужой беде, будь слеп
И совесть оскопи.

Грызи, грызи, ползи, как вошь,
Ползи. А там, глядишь, —
Так, помаленьку, доползешь
И наскребешь, как мышь.

Но только час не упусти
Все, все, что накопил,
За что ты — Бог тебе прости —
Не спал, не ел, не пил,

Отдать за голубой лоскут
Небес над головой
В тот день, когда поволокут
Тебя вкушать покой.

Февраль 1973

 * * *

Отзвонил, — и долой с колокольни.
А куда? — Невелик пятачок
Бела света. А все же спокойней:
Отзвонил и пошел... И — молчок.

Небеса все равно голубые,
Только скупы под ними поля.
Поглядишь, — это все же Россия,
А послушаешь, — нет, не твоя.

От молчанья, вытья, заиканий
Заповедная высохла речь,
И одни умудрились цыгане
Хоть останки ее уберечь.

Да как лаяли, лают собаки,
И гуляет заливистый мат, —
Самосевом взошедшие маки
По приволью заброшенных гряд.

Март 1973

 * * *

Под низким потолком все снится ложь да ложь,
Египетская тьма, египетские казни,
Густой настой греха, броженье неприязни.
Мурлычет рыжий кот. Рогожин точит нож.

А за окном земля вся в голубых снегах,
Трубит восторгом твердь и херувимской славой,
И слаб произнести людской язык шершавый
Слова, держащие стихию в берегах.

16 апреля 1973

 * * *

В черной грязи, в белой пыли
Стоптано столько сапог.
Шли сапоги... На смерть, — а шли,
Сами шагали, без ног.

Черный палач белый калач
Держит, а руки в крови.
Бедный палач! Мама, не плачь!
Это ведь все от любви.

Черны дела. Совесть бела.
Только давным уж давно
Нету ее. А ведь была.
Что же в замену? — Говно.

Белая ночь. Черные дни.
Ладно, чего еще там...
Все отбери, лишь сохрани
Братство тюремное нам.

17 апреля 1973



Стихи, вложенные в письма к А. В. Апостоловой



 * * *

Слоистого тумана сползших простынь
Густеет хаос. Поутру один
Я пью по капле мартовскую ростань,
Сырую мглу прозябших западин.

Я пью тебя, чуть горькая. Не наше ль
С тобою счастье заслонил туман? —
И льдинок тающих стеклянный кашель...
Снов утренних не допитый стакан.

Но все вольнее вод волненье талых
И теплых токов шире благодать...
И день в кристаллах... Я до слез считал их,
Да уж устал о счастии гадать.

23 марта 41. Шортанды.

 * * *

Душа художника спала.
А пустота из двери зала
На тень бильярдного стола
Неотвратимо наползала.

Очнувшись, он атаковал
Всей силою воображенья
В табачном облаке подвал
И ламп недвижное круженье.

И этот холст страшней всего
Поведанного нам Ван-Гогом[13]. —
Здесь как бы мы перед ожогом
Строптивой совести его.

16 марта 46. Алма-Ата.


 * * *

Солнца косые лучи на склонах.
Елей готические вершины.
Овец спускающееся стадо.
Запах левкоев. И день уходит.
Благословенна в теле усталость,
И времени трудное вращенье,
И гул его на закате солнца,
Жужжащий звук струны контрабаса,
Самой низкой, открытой...

19 апреля 46. Алма-Ата.

 * * *

Я видел сон. — Меж светом и меж тенью
Влачился день среди песчаных гряд.
Я спал во сне... Я спал... Но к пробужденью
Клонился сон... А все пески горят.

Пески горят. Но мелкий след ослиный
Пробился вновь на бронзовой пыли,
И в черепке из розоватой глины
К сухим губам мне воду поднесли.

Проснулся я. И в мнимом пробужденьи
На горизонт смотря из-под руки,
Я видел, как скрывались в отдаленьи
Сырые сны в остывшие пески.

4 мая 46. Алма-Ата.

 * * *

За картами просиживая дни
И ночи — и какие дни и ночи! —
Я стал с самоубийцами короче
И не стыжусь своей худой родни.

И отирать холодный пот со лба
Я не стыжусь, из-за стола вставая. —
Хоть бредом, а живи, душа живая,
Покудова дышать тебе судьба.

Мне все равно, на чем конец пути,
Мне все равно, какое упоенье. —
«Остановись, прекрасное мгновенье!» —
Я не однажды мог произнести.

27 мая 46. Алма-Ата.




Примечания

  1. От жажды умираю над ручьем. Вийон (фр.) — Первая строка «Баллады поэтического состязания в Блуа» Ф. Вийона (пер. И. Эренбурга).
  2. Зимний путь (нем.).
  3. Звериный бег
    И птичий лет в родную тьму.
    Повалит снег —
    Блажен, кто спит в своем дому.
    — 1-я строфа стихотворения Ф. Ницше «Уединенное» («Vereinsamt») (пер. с нем. В. Топорова). Кузин допустил неточность: в 4-й строке подлинника нет артикля «eine».
  4. Что ж ты сделал, ты, что плачешь,
    С юностью своей? </br> — Заключительные строки стихотворения П. Верлена «Le ciel est, par-dessus le toit...» (сб. «Мудрость») (пер. с фр. В. Брюсова).
  5. В архиве Б. Кузина имеется также первоначальный вариант этого стихотворения, без заглавия, датированный августом 1944 г. Начало 2-й строфы читается так:
    «Ни жизнь тебе, ни ты не должен ей,
    А путь давно открыт».
  6. Мы вольные птицы; пора, брат, пора... Пушкин. (Примеч. Б. Кузина).
  7. Кто с хлебом слез своих не ел... — Начальная строка стихотворения И. В. Гете из романа «Годы учения Вильгельма Мейстера» (пер. с нем. Ф. И. Тютчева).
  8. Первая строка стихотворения Ф. И. Тютчева (1836 г.).
  9. Строка из стихотворения Е. А. Баратынского «На что вы, дни!..».
  10. Первые строки стихотворения О. Мандельштама «Когда Психея-жизнь спускается к теням».
  11. «Хорошо темперированный клавир» (нем.) — 2 тома прелюдий и фуг И. С. Баха.
  12. Когда веленьем сил, создавших все земное,
    Поэт явился в мир, унылый мир тоски... Бодлер (фр.)
    — Первые строки стихотворения Ш. Бодлера «Благословение» («Bénédiction») из кн. «Цветы зла» (пер. с фр. В. Левика).
  13. Здесь описана картина В. Ван Гога «Ночное кафе» (1888), которая хранилась в московском Музее нового западного искусства до 1933 г., а затем была продана за границу (ныне находится в галерее Йельского университета, США). Б. С. Кузин, несомненно, видел ее в подлиннике. Картина могла быть предметом бесед с О. Э. Мандельштамом (см. «Путешествие в Армению», гл. «Французы»). Репродукция этой картины была включена в альбомы, изданные Музеем нового западного искусства в 1932 и 1933 гг. Один из этих альбомов прислала Кузину Н. Я. Мандельштам (см. ее письмо от 2.1.39). Альбом хранился у Б. С. Кузина до последних дней его жизни.

Cc-by.jpg Cc-non commercial.jpg © Boris Kuzin. Do not reproduce if commercial. / Борис Сергеевич Кузин. Не допускается копирование в коммерческих целях.