2. Как кошка с собакой
Мистер с аршином
Однажды московские студентки спросили молодого африканца из Университета им. Лумумбы, чем занимается его отец. Юноша простодушно ответил: «Он работает коро́лем».
Король — чем не профессия!
Этот королевич вправе не разбираться в тонкостях русского языка. Хуже, когда несочетаемые слова сводит вместе отечественный литератор.
Одарённый переводчик, не новичок, в английский фантастический роман вводит прозвище «Кит Китыч». Не странно ли переносить сюда из позапрошлого века, из пьес Островского классический российский образ, то, что накрепко связано с лицом купеческого звания и вполне определённого «ндрава»?
Кое-кто, видимо, пытается таким способом оживить текст, приблизить его к читателю. И подчас совершает бестактность за бестактностью.
Известный зверолов в книге, написанной от первого лица, у переводчика изъясняется так: «…в конце концов сорок сороков ящиков (с пойманным зверьём) были собраны, сколочены… и приведены в готовность к погрузке».
Среди скучнейшей канцелярской фразы поистине ни к селу ни к городу оборот, который вызывает очень точный и очень русский образ: спокон веку говорилось, что в Москве сорок сороков церквей!
На той же странице, где один герой «пронёсся через офис», о другом герое сказано, что «его комплекс неполноценности был виден за версту»; о боксёрском ударе в другом рассказе сказано: «бэнг! — прямо в челюсть», а немного дальше — «нам не дадут ни копейки». Переводчик без нужды тащит в свой текст слова и даже междометия чужеродные (по-русски об ударе говорят хлоп или бац, английское bang тут совершенно лишнее) и столь же опрометчиво вставляет в сугубо американский быт невозможные в тех устах и в той обстановке и уж никак не сочетающиеся с офисами и бэнгами слова чисто российские. Получается стилистический разнобой и безвкусица.
Автор этих строк — не единственный, кто считает не слишком уместным вводить в повествование о Западе слова и обороты очень и только русские вроде авось и небось. Тут нужна большая осторожность и чувство меры. Думается, даже самое хорошее, но чересчур характерное, исконно русское слово, образ, речение не стоит переносить на чуждую им почву. Престранно было бы в небе Франции облакам тянуться, словно обозу чумаков (это уже и не русизм даже, а украинизм!), — был такой вариант в одной книге, но до печати он не дошёл. А вот в старое (1937 г.) издание писем Флобера — великого стилиста! — совсем некстати вставлено было наше областное, просторечное побалакать!
Странно у Фолкнера встретить некрасовского вахлака, уместней уж было бы деревенщина.
Странно англичанину кого-то мерить на свой аршин. Странно, что некая мисс «будто аршин проглотила». Получается разнобой, разностилица. И этим грешим не мы одни. Так же забавно в журнале «Америка» (1974 г.) увидеть в руках героини рассказа, молодой американки… цидулку!
В отличном переводе прекрасного современного романа вдруг читаешь: «…вы за версту чуяли в нём муниципального вонючку». Право же, это плохо сочетается! Наша российская, полосатая, коломенская верста не очень к месту в Америке, да ещё рядом с муниципальным, который, в свою очередь, странен рядом с метким вонючкой. Строки эти — острые, яростные, по сути памфлет, а три разномастных слова впряжены в одну фразу почти как лебедь, рак и щука.
Об этом спорят. Иные опытные мастера полагают, что вёрсты, аршины и многое другое в таких оборотах имеет только смысл речения и утратило первоначальную чисто русскую окраску. Так же как утратили образность выражения вроде "переборщить"или «влететь в копеечку».
Можно спорить. Конечно, говоря по-русски «он переборщил» или «я не сумел отбояриться», мы не вспоминаем ни о борще, ни о боярах. А вот в устах француза или англичанина это может прозвучать неожиданно, вдруг вспомнится отнюдь не европейский корень слова — и право же, лучше поставить равноценное, но нейтральное пересолил или отвертелся!
Странно о кочевниках Сахары, о мусульманах, писать: они схватили Мохамеда, окрестили его Барком и продали в рабство. Крещение тут никак не годится: как раз оттого, что слово, давно уже наделённое переносным значением, попало на чуждую ему магометанскую «почву», в нём вновь оживает изначальная связь с христианским обрядом. И вернее: пленнику дали кличку, прозвище, какое здесь обычно дают невольникам.
Странно всё же, когда не кто-нибудь, а Шекспир жалуется: «Никто не платит мне ни копейки!»
Вместо "это влетело мне в копеечку"можно без всякого ущерба для смысла и интонации сказать стоило втридорога или досталось (стало, обошлось) недёшево, а если не платят, то ни гроша.
Грош стал символом самой мелкой монеты, символом дешевизны на любом языке, для любой страны, он отлично заменяет и су, и пенсы, и пфенниги. В старом переводе роман С.Моэма назывался «Луна и шестипенсовик». Много ли это говорило уму и сердцу нашего читателя? Зато как звонко и выразительно — «Луна и грош»! А «Трёхгрошовый роман» Брехта и поставленная по нему «Трёхгрошовая опера»? (Здесь, правда, русский грош совпал с немецким Groschen.) А отличный итальянский фильм «Два гроша надежды»?
Вот такую равноценную по мысли и чувству замену надо бы искать для каждого слова и речения.
Переводчики юмористических рассказов известного фантаста Ст. Лема прекрасно воспользовались русскими фольклорными оборотами и интонациями. К примеру: «Не жестокостью досаждал своим подданным король Балерион Кимберский, а пристрастием к увеселениям… ни пиров он не устраивал, ни оргиям ночным не предавался; невинные забавы были милы сердцу королевскому: в горелки, в чижика либо в палочку-выручалочку готов был он играть с утра до вечера…»
Но тот же самый приём в другом случае оказывается куда менее удачным.
Переводы с японского. Один из героев рассуждает: «Исчезновение людей — явление фантастическое, но… мне хочется дать ему логическое объяснение. Негоже (!) человеку исчезать без всякой причины». «…Страна наша кипит и бурлит, словно вода в котле огромном, над разгорающимся пламенем подвешенном. Внутри страны началась смута великая… князья… противятся требованию оному… спесивые самураи неслуживые…»
Нет, для самураев интонация русской сказки не очень-то подходит даже в фантастике. Обороты вроде допреж того и перво-наперво, быть может, «сыграли» бы в фантастике совсем уж отвлечённой, не прикреплённой ни к какой географии и ни к каким национальным особенностям, как у Лема. Но для Японии, пусть фантастической, этот чисто русский, старославянский тон явно не годится.
То же относится и к очень нашим, сегодняшним оборотам.
Во времена Даля слово учёба было областным, просторечным: так говорили (вместо ученье) в Воронежской, Новгородской, Вологодской губерниях. В первые годы после Октября слово это широко распространилось — тысячи школьных, рабфаковских и иных стенных газет назывались «За учёбу!». Это привилось, осталось и позже — скажем, «партийная учёба». Но странно звучит оно, допустим, в переводной книге рафинированного европейского автора. Вряд ли старый профессор скажет любимому ученику: «Вот закончишь учёбу…» — это уже чужеродно.
В переводе инженер или адвокат поступил на работу в фирму вроде «Дженерал электрик» и получает хорошую зарплату. Не лучше ли ему поступить на службу или место с хорошим окладом или жалованьем (а если речь идёт о механике, слесаре, то вполне годится работа, но опять же не зарплата, а заработок или ему неплохо платят).
В английской сказке, да ещё написанной в начале нашего века, к детям приставлена нянькой… коза. И вот эта сказочная нянюшка получает выходной день или возвращается домой после выходного! Это и слишком современно, и слишком по-нашему. Верней бы свободный день или в этот день она была свободна.
В одном рассказе даже не солдат, а вполне светская женщина возвратилась домой после побывки в Нью-Йорке!
В другом рассказе, фантастическом, где обстановка средневековая — монастыри, воины, герой без всяких на то стилистических оснований обращается в отдел кадров.
В приключенческой повести о событиях XVII века два подростка, захваченные в плен разбойниками, именуют этих разбойников захватчиками. Но ведь слово это сейчас получило вполне определённый смысл и окраску!
В перевод романа о начале XX века вперемешку с несчётными «непереводизмами» вроде обращения «мэн!» (примерно: эй, приятель!) вставлены очень наши и куда более современные слова братишка (тоже как обращение), работяги, трудяги, полицаи и даже цитата из нашей песни: «дети заводов и пашен». Этакая стилистическая каша…
И странен, неуместен в зарубежном психологическом романе такой оборот: «мир дразнит спящих своими противоречиями и неполадками». Это из обихода газет и производственных совещаний.
«Я проработала шесть лет… и вдруг — письмо, где говорят, что… я не сработалась с коллективом».
Какие знакомые слова! Наверно, на заседании профкома разбирается какой-то конфликт, неправильно уволили человека? Вовсе нет, произносит эти слова женщина «за столом, на котором лежала большая Библия и альбом в плюшевом переплёте», и женщина эта — актриса, современница Шекспира! Ни к замыслу автора, ни к стилю книги «профсоюзный» тон не подходит.
Нет, не надо вводить в зарубежную прозу, да ещё относящуюся к совсем другой эпохе, слова и обороты нашего нынешнего обихода. Правда, иные слова переосмыслялись и меняли окраску не раз. Лет сто назад можно было встретить в русской прозе такую, примерно, фразу: «В её душе соревновались радость и тревога», но в современном английском романе верней бы: спорили, боролись.
В переводе современного романа было написано: «Дух соревнования не совсем в ней угас (речь идёт о женщине уже немолодой, но ещё кокетливой), как ни старалась она убедить меня, что конкурировать ни с кем не собирается» — это и тяжеловесно и разностильно. Куда лучше обойтись без соревнования: дух соперничества не совсем в ней угас, хотя она и старалась мне этого не показать.
«Говорить об этом серьёзно… было лёгким перегибом», — написал переводчик, пытаясь передать английское it was going too far in the direction of modesty. Вернее обойтись без перегиба: говорить об этом всерьёз значило бы чересчур скромничать.
«По закону она совершила нарушение» — похоже, что говорит милиционер о гражданке, которая перешла улицу в неположенном месте. Но учтивый и чопорный англичанин, да ещё в конце XIX века, да ещё о своей старой почтенной тётушке, скажет хотя бы: нарушила (преступила) закон.
В книге западного учёного-фантаста довольно странно выглядели бы рядом заваруха и спровоцировать или сочетание вроде: «Я знаю этот тип людей, не впервой». Едва ли здесь уместно чисто русское просторечие (небось, не ахти, коли), и право же, престранно звучит даже в лирическом раздумье космонавта «Земля-матушка», будто выхваченное из нашего фольклора. В подлиннике mother, но вернее перевести — родная Земля, родная планета. И уж совсем сомнительны в такой книге дружинники, прорабы, сокращение ИТР. Когда переводчик вдумчив и не строптив, а редактор сколько-нибудь внимателен, такие инородные тела удаётся вовремя устранить.
Бывает, однако, обратное. Американский публицист, притом коммунист, написал очерк о фермерах-бедняках, полунищих земледельцах, в которых понемногу пробуждается дух классовой борьбы. Трижды в небольшом очерке люди говорят: кулаки, наши кулаки. Так и написано — Kulaks! Слово, хорошо нам знакомое даже и в латинском написании, давно понятное во всех странах и на всех языках. И, уж конечно, недаром оно здесь стоит, и надо было, выделив курсивом или кавычками, его сохранить. Что же сказать о слухе, чутье, простой политической грамотности самоуверенного издательского редактора, который, несмотря на все протесты переводчика, трижды заменил это весьма существенное слово другими: «богатые фермеры» и «наши богатеи»?
* * *
Кое-кто оправдывает всякие «авось» и «небось» в зарубежной книге необходимостью передать просторечие.
В английской, американской литературе его передают прежде всего неправильностями произношения. Именно фонетически показывают, как говорит ребёнок, негр, индеец, ирландец, уроженец того или иного штата, города, питомец того или иного колледжа.
А что делать переводчику? Заставить ирландца окать по-волжски?
Конечно, это вздор.
Вернее всего пользоваться простым, подчас даже примитивным синтаксисом, просто строить фразу и — да, в самом деле — прибегать к нашему просторечию. Но не везде же оно годится, наше просторечие — и не каждое слово годится! Тут невозможны «сермяжные» чаво, чать, кабы. Всякий раз надо прислушаться: что получается?
Переведён очередной детектив Ж.Сименона. Упомянуто, что у светской дамы какое-то очень важное свидание. С кем бы это? Небезызвестный Мегрэ догадывается: «С парикмахером, поди (!)»
В другом месте о ней же говорит уже швейцар: «Она, поди, ещё ничего не знает. Насколько мне известно, она ещё спит, и Лиза не решается будить её».
Швейцару просторечие, может быть, и пристало, но тогда зачем здесь же обороты гладкие и книжные?
Рассказы известного знатока природы Дж. Даррелла, действие происходит в далёкой экзотической Гвиане. Один из героев, полубродяга, говорит: «Кажись…»
Очевидно, переводчик старался передать малую культурность говорящего. И заставил подумать не о жителях Гвианы, но о рязанских мужичках позапрошлого века.
В той же книжке другой герой, уже достаточно грамотный и отнюдь не гвианец, изрёк: «Капитан был шибко сердит» — и при этом, сев на колючую траву, «констатировал это через свои брюки».
И ещё: «Думаю, мы сдюжим, если вы дадите нам пару добрых смирных коняг». Это говорит сам рассказчик. Собеседник отвечает: «О, я подберу вам пару смирных лошадей» — и тут же начинает «утрясать (с третьим персонажем) детали».
Диву даёшься — откуда такой разнобой, такая безвкусица? Как переводчик этого не ощутил? А редактор?
Повесть о далёком прошлом, разговор подростков:
— Как это глупо! — сказал я.
— Идиотизм! — весело прибавила она.
У автора idiotic, но, конечно, в устах девчонки, почти четыреста лет назад, этот «идиотизм» звучит дико, хотя он был бы возможен в книге о другом времени и другой среде, в речи взрослой, рассудочной. А тут верней хотя бы: Просто дурость! Или: Уж куда глупей!
В переводе мы работаем со словесным и образным материалом сразу двух культур, двух разных языков. И переводчику, и редактору (а кстати, и журналисту, пишущему о чужой стране) всякий раз не мешает задуматься, какое из чужих слов стоит перенести на русскую страницу и всякое ли русское слово и образ возможны на чужой почве в повествовании о чужом быте.
На ножах
В одной рукописи стояло: «Пыль наводнила пространство».
Можно сказать: толпа наводнила улицы. Образность этого слова уже несколько поблекла, его воспринимаешь наравне с «затопила» или просто как «заполнила», и с толпой оно не спорит: толпа может казаться потоком, рекой, разнобоя тут нет. Но вот наводнять очутилось в соседстве с пылью или песком, с чем-то сухим и сыпучим — и вновь напоминает о своём происхождении, о воде!
«Взял камень и засветил им в… фонарный столб». Смелое засветил было бы удачно в любом другом сочетании. Но рядом с фонарём заново «вспыхивает» его прямое значение. Тут лучше запустил.
В переводе фантастического рассказа сочетание: чудища пауки, снабжённые венцом мохнатых ног.
По счастью, сей странный образ — «венец ног» — остался только в рукописи.
Коварная это штука — неудачное столкновение слов, друг друга исключающих. Ведь они друг другу враждебны, они ладят не лучше, чем кошка с собакой.
Некто стёр в порошок… инженера, предложившего разогнать пыль с помощью технической уловки. Вполне конкретная пыль плохо уживается с порошком в переносном смысле — рядом с пылью «порошок из человека» становится слишком буквален и смешон.
Если сказано: «Мыться каждое утро обязательно», то уже не стоит следом писать: «политиканы и тут мутят воду», ибо вода слишком «сливается» с мытьём! Надо придумать что-то другое, на худой конец — «и тут наводят тень на ясный день». И смешно: «Она была не злее доброй половины всех, кого я знал» (в смысле многих).
Двусмыслица, противоречие возникают от неудачного соседства, когда вполне хорошее слово, образное речение попадают не туда, куда надо.
Машина — подобие вездехода — продавила своей тяжестью верхний слой почвы и рухнула в скрытую пещеру. Чуть раньше пещера названа ловушкой, капканом, который расставила некогда сама природа. Но слишком буквально и неуместно в рукописи: машина сама себе вырыла яму — как раз потому неуместно, что она и впрямь провалилась в яму.
В бочарной мастерской стоят недоделанные бочки «с единственным обручем, соединявшим нижние концы клепок, которые расходились, как топорные лепестки деревянного цветка».
Там, где люди работают топором, этот образ оказался двусмысленным. Нечаянный каламбур здесь ни к чему. Надо бы, пожалуй, грубые лепестки либо уж лепестки грубого (грубо вытесанного) деревянного цветка.
В одной рукописи попалось: «при ремонте древнего замка» — поневоле переносишься из Средневековья в нынешние времена.
И снова сталкиваются слова разных стилей и разных эпох: «Комендант станции поведал мне, что его слоны способны тащить девять тонн груза». Зачем к нынешнему коменданту переводчик применяет столь возвышенное слово, более подобающее станционному смотрителю?
Такое получается, когда литератор впрягает в одну словесную телегу «коня и трепетную лань».
А вот влюблённый говорит женщине какие-то слова, «целуя её в шею и теряя при этом голову» — тоже соседство не из лучших! Или: зверёк, «потеряв голову, кусает свой… хвост» — но без головы, без пасти чем кусать?
Человек «спрятал голову в ладонях, стараясь взять себя в руки». В привычном речении эти руки уже не заметны, воспринимаешь только общий переносный смысл. А вот рядом с ладонями вторые руки, так сказать, «вылезают» — надо обойтись без них: человек мог бы постараться овладеть собой.
Хорошо сказала одна писательница: пёс на всё «махнул лапой», но когда о том же четвероногом герое охотник говорит: «Уж этот не вернётся с пустыми руками» — это оплошность. То же и «вороне не с руки».
Рассказ о марсианах. Портрет их не очень подробен, но упоминаются щупальца, которыми они действуют, поводят, даже возмущённо потрясают. И вдруг один марсианин… взял себя в руки!
В подобных случаях с идиомами надо обращаться так же осторожно, как с аршинами и вёрстами, которые, переселясь куда-нибудь на западную почву, утрачивают привычную стёртость, и сквозь второе, переносное значение вдруг проступает их изначальный смысл и облик.
В том же рассказе о марсианах на преступника надевают платиновые наручники, через фразу появляется кто-то с позолочёнными ромбами на форменной фуражке, а посерёдке один герой освобождается от железных тисков другого! Обычно мы этого железа не замечаем. Но здесь, попав меж двух других металлов, оно некстати обнаружило свою первоначальную природу. Надо было «железные тиски» заменить хотя бы «мёртвой хваткой».
А вот нечаянность: «исследователь проник в склад ума» (изучаемого художника), будто вор — в склад товара! По счастью, успели спохватиться, можно ведь и по-другому: понял, постиг, изучил.
Когда вокруг бродят волки, не надо людям «хватать быка за рога», лучше скорей взяться за дело.
Молодым гепардам, которым не досталась убитая их папашей газель, не стоило в переводе приписывать волчий аппетит: упомянутый в переносном смысле третий представитель животного мира тут излишен. Когда волчий аппетит у человека — это образно, забавно. Отнесённые же к другому зверю эти слова буквальны и смешны: вряд ли кто вычислял, насколько у волка аппетит лучше, чем у гепарда. Излишне и в хорошем очерке о птичьих нравах: «Сойка даже дрозда может прищучить».
«В палисадниках слонялись озабоченные собаки». Слоняются — от безделья, у того, кто озабочен, походка совсем другая. Да ещё рядом с собаками из этого «слоняются» вдруг выглядывает… слон!
В одной рукописи поначалу говорилось так: «Он, который не тронет и дворнягу, сам убьёт палача». И тут же рядом: «Газетные шавки обвиняли его…» Будь это перевод, мы заподозрили бы, что переводчик побоялся отойти от буквы подлинника и заменить дворнягу обычным русским «он, который и мухи не обидит». Здесь же автор сам неловко сблизил два образных выражения — порознь они хороши, но рядом очутились напрасно.
* * *
Это, пожалуй, случаи самые коварные: ловушка замаскирована, скажем, привычностью переносного значения. Но зачастую пишущий соединяет слова, несоединимые по самому прямому, основному смыслу.
«Уши его онемели… наполненные невероятным, убийственным рёвом», — очевидно, человеку заложило уши.
«Покосился на него, не отводя глаз (от других)» — попробуйте проделать такое упражнение!
«…Громко вскрикнула она, онемев от страха», — вероятно, похолодев?
«Телевидение выбрасывает на рынок массового потребления море опутывающей человека продукции».
Птицы полетели, «копьями выставив перед собой длинные изогнутые клювы» — но ведь копьё-то не изогнутое, а прямое!
Престранно выглядит крупный газетный заголовок «Перекрёсток, ведущий к истине». Спрашивается, когда это перекрёстки куда-либо вели? Ведёт одна из дорог, но не сам же перекрёсток!
Не очень-то удачная выдумка — зевсообразный красавец, но зевсообразный затылок сочетание уж вовсе ни с чем не сообразное.
Надо, необходимо задумываться, как сочетаются слова, тогда вовремя заметишь, что невозможно «маленький шофёр взгромоздился на сиденье», и подыщешь замену: вскарабкался, взобрался либо примостился за рулём.
Из текста, подписанного двумя литераторами, в последнюю минуту выловлена «конструкция по принципу пустотелой трубы». А какой же ещё ей быть, трубе? Труба или трубка любого происхождения и назначения, в зубах курильщика или в оркестре, огромная ли фабричная или тончайший капилляр — всегда пустотелая, это её первейшее определение и отличие от любого другого предмета!
«…Крикнул он сварливо» — было сказано когда-то о герое одного романа. А много времени спустя в новом издании «отредактировано»: «крикнул он ворчливо» — и никто не услышал, не спохватился, что крик и ворчание несовместимы.
Читаем в публицистике и в художественной прозе, переводной и оригинальной: «Я ощутил полную опустошённость», «Там царило полное запустение», «Картина полного опустошения».
Да, слово полный теряет свой первоначальный смысл и нередко воспринимается как совершенный. Но не в таких же сочетаниях!
Иной переводчик способен написать: «Именно этот образ жизни привёл её к смерти» — получается плоская острота, вовсе не предусмотренная зарубежным автором. Да ещё вслед за этим герой старается «восстановить картину её жизни», а через фразу о другой женщине сказано: «…знала очень много мужчин в своей жизни» — хоть бы для разнообразия на своём веку!
«Присутствие смерти ощущаешь так живо…» (вместо — явственно, сильно, остро).
Распорядитель на похоронах рассуждает: «Мало кто нам радуется, но без нас не проживёшь!» — опять дурной каламбур. И тут повинен вовсе не дух книги и не характер говорящего. Просто переводчик свёл вместе слова и понятия несовместимые, они друг с другом на ножах. Можно было подыскать что-то более уместное (без нас не обойдёшься).
Если упомянуты «мертвецы на кладбище», то в следующей фразе излишне «не могли сдвинуться с мёртвой точки».
Такое получается по невниманию, по недомыслию.
Ещё того чаще нелепые столкновения, ненужные повторы встречаются там, где избежать их и вовсе просто.
Хорошо ли сказать, что человек не увидел ни одного мало-мальски большого дерева? Или: зверёк «понял, что маленькая девочка не самое большое зло для него»? Не лучше ли — для него не слишком опасна?
«Силясь побороть свою слабость» — конечно же, здесь надо пытаясь, стараясь.
Зимнее лихолетье. Слово отличное, но рядом с зимой чудятся уже не лета, а лето!
«…Не заметил поблизости никого, кроме далёкой детской фигурки».
«В силу своего слабоумия»!!
У одного писателя (не переводчика!) герой «с хрустом потянулся, вдохнув воздух со свистом». А кто-то хлебает похлёбку (лучше всё же хлебать суп, а похлёбку уписывать, уплетать). А кто-то говорит о войне: «Я последний год прихватил — и то хватило».
Тут автору нужны были только глаза и уши.
У мастера, и тоже не в переводе: «От её тела, затянутого в тонкое платье, тянуло теплом».
Нечто «приносит положительные плоды». Да, плоды не так сухи и казенны, как навязшие в зубах результаты, но уж если плоды — так скорее добрые, хорошие.
«И второе, хотя здесь третьестепенное…»
В один прекрасный день печатается в газетах, звучит по радио: «Кое-где допускаются недопустимые факты».
Или так: «Антиобщественные подонки общества…»
Можно догадаться: сперва было «антиобщественные элементы», потом кто-то отредактировал. Оно бы и правильно: «подонки» выразительнее, чем «элементы». Но тогда надо было избежать ненужного повтора с одним и тем же корнем.
«С нею произошло роковое происшествие» — вдвойне обидно, когда так пишет серьёзный критик о прекрасном поэте.
Переводчик, уже не начинающий, не смущаясь ставит рядом запустение и пустынность, потерял рассудок и терялся в догадках, общий разговор в одном частном обществе, «внезапно возникшее самообладание овладело мною», «умозрительный склад ума». Всё это — попросту неряшество.
У одного автора упитанный юнец не питал к кому-то неприязни, у другого герой испытывал лёгкое облегчение, у третьего гостей захватило предвкушение вкусной еды… Ещё у одного: женщины преклонного возраста… были непреклонны, ощущение праздника — и рядом: люди казались праздными.
А ведь тут не требуется особой проницательности и чуткости, можно, кажется, вообще не думать и не чувствовать — умей хотя бы видеть и слышать!
«Идите к чёрту, — сказал он и поторопился отойти» — похоже, что и сам говорящий либо пошёл к чёрту, либо отошёл от чёрта подальше!
«Я его вижу насквозь и потому виду не подаю».
«Я, глядишь, и увидела бы».
«Шапка ухарски сползла на одно ухо», а вернее: мальчишка лихо сдвинул (или надел) её набекрень.
Бабушка оттрепала внука за уши, и тут же он говорит ей: «Не видать нам этого дома, как своих ушей»!
«…Руки и прежде всего длинные пальцы, увенчанные красивыми, крупными ногтями» — и это, кстати, не перевод! И «запела… округлив глаза куда-то в затканный ночью… простор» — тоже не перевод!
«…Виски покрашены в седой цвет» — цвет всё же не седой! Тогда уж, может быть, хотя бы выкрашены «под седину»?
«Её лицо было молочно-белым, и на нём резко выделялись мочки ушей и веки глаз, окрашенные в розовый цвет» — кто видел мочки ушей на лице? И какие ещё могут быть веки?
«…Он допил эль и выплеснул остатки на пол» — если допил, остаться уже нечему!
Люди «ухали под струями воды в душевой, но как-то без особого воодушевления…»
«…В глазах было тоскливо-умозрительное выражение» — что сие значит?
«Высохшее лицо цвета старой кожи» — надо думать, лицо такое тёмное, словно кожа дублёная.
Попробуйте себе представить такую сценку из восточного быта: «женщина размахивала руками, выступая величаво, как изваяние, с корзиной, прочно державшейся на голове»! — Пояснений, вероятно, не требуется.
Десятки несуразностей — и лишь единицы (причём не самые страшные) были выловлены редакторами. Все остальные перлы разошлись многотысячными тиражами. И приводить подобные ляпсусы можно сотнями.
Вероятно, особого разговора требуют переводы, выходящие в областных и республиканских издательствах. Тут, случается, роман классика напоминает известную рубрику «Нарочно не придумаешь»: «Молодой человек с кремовыми пирожками», «У него остановилось биться сердце», «С него соскочило затмение чувств», «Переулок неожиданно загнулся». .. Один читатель прислал ворох этих выписок, причём извинился, что не может прислать всю книгу: он «угощает» ею друзей, «когда хочется посмеяться вволю». Чувство юмора у читателей драгоценно, но мне, профессионалу, не смешно. Ведь этот, прошу прощения, бред издан стотысячным тиражом! И подобное издаётся поныне.
Не так уж много зоркости и внимания надобно, чтобы заметить, если рядом стоят секунда и секундант, ясновидец и выяснил, обои и обаятельная, упоительно и поют, если теснятся тесовые крыши, чьё-то тело взлетело вверх, «немолодая уже женщина» (а можно уже немолодая…), «на базе базельских изданий» и прочее.
Некто «далеко не молод. Не далее как вчера» он делал то-то и то-то. Другой «успокаивает жену: ну-ну…» — говорит он… Третий — за рулём автомобиля: «Он знал, что старушка не подведёт, и вёл её машинально. Должно быть, он водил машину с юности».
Такое может случиться ненароком, по рассеянности. Но читателю нет дела, отчего и почему оплошал литератор, кто этот литератор — мастер, подмастерье или нерадивый ремесленник. И читатель законно удивляется: а куда смотрел редактор?
А вот ошибки ещё одного сорта — когда пишущий не замечает, что слово многозначно:
«…Ему захотелось пробежаться вниз по ступенькам… Но дисциплина и самоконтроль… взяли верх, и он сошёл вниз быстрым деловым шагом». И впрямь, нарочно не придумаешь!
«…Ни один из них не считает (героя) пустым местом. Он… сказал, что устроит их всех в гостиной, если они там поместятся».
«Он отказался от поползновения спасти меня ползком».
«…Все отбросы автоматически выбрасываются».
«…С лёгкой улыбкой закупорил тяжёлую бутыль».
«Я пошёл в гостиную, где (она) настраивала телевизор. Наверно, она заметила, что я расстроен».
«Отойду немного и пойду…» — в первом случае надо бы: опомнюсь, отдышусь, отдохну.
«…Пока (один герой) шёл к его (другого героя) столу своими мелкими шажками, он пристально смотрел на него и окончательно вышел из себя»!
Вы думали, это пародия? Нет, вполне серьёзная проза.
Поставлены рядом слова близкие, смежные, но в контексте имеющие совсем разный смысл, — и получилась какая-то нелепая смесь.
Милый, добрый и поэтичный рассказ современного писателя, перевод с фламандского:
«Может, он (лисёнок) ревновал к Коко маленькую девочку, которого она любила не меньше?»
Вывихнутый порядок слов, совершенная безграмотность. И притом глухота поразительная. Что стоило разок заменить кличку птицы словом «попугай», чтобы избежать такой чудовищной, с позволения сказать, звукописи? (Иначе при нормальном порядке слов эта куриная фонетика стала бы ещё чудовищней: ревновал девочку к Коко, которого..!)
Или встретится такое: Мы чаще говорим… — и если не ухо, то глаз воспринимает мычание!
Нечто вызывает широкий интерес и высокую оценку.
Чаще всего ухо и глаз подводят любителей канцелярита. Рифмуются бесчисленные окончания на -ение и -ание, — казалось бы, рука не повернётся опять и опять выводить всё то же, в пальцах начнётся зуд, чисто физическое ощущение должно бы подсказать: довольно, хватит, всё это было, было… Неприглядно ползают по страницам несчётные -авшие, -евшие, -ившие, -чившие, -еющие, -ающие, шипят, чихают… сколько можно?
А литератору и горя мало!
Но и помимо канцелярита в переводах и не в переводах вдоволь совсем излишних созвучий.
«Максим Грек переводил максимально точно».
«Спи, Пит!» (а можно сказать усни, либо заменить имя на малыш или на что-нибудь ещё).
Лицо дёргает тик — и тут же старик сидит на тюке.
Некто выбежал из комнаты, «застёгивая на ходу доху». Где-то в стихах или шутке это могло бы даже стать занятной находкой, в обычной прозе — только помеха. Хотя бы уж переставить: на ходу застёгивая доху.
Повесть называется «Пути титанов» — а можно было сделать либо дороги, либо исполинов.
Не в стихах и не в пародии, в обычном спокойном тексте «автомобиль заурчал и умчал» — может быть, всё же умчался или унёсся?
«Этот остров не ускользнул от острого взгляда» — можно хотя бы зоркого. А ненужное созвучие у публициста понапрасну сбивает с толку.
Глухотой подчас страдают и поэты.
«А сверху хитро нам мигали звёзды» — не очень-то поэтичны и музыкальны эти «хухи».
Если сказано — бубенцы звенят, не стоит рядом ставить извини.
И многое, многое другое… Это, конечно, мелочи, но из мелочей образуется словесная ткань. Как бы она не оказалась грубой и серой дерюгой!
«Свинки замяукали»
«Нас постигла редкая удача» — не странное ли сочетание? Постигает — неудача, беда, несчастье, а удаче сродни глагол менее мрачный: нам выпала… И однако такую оговорку встречаешь у большого писателя.
«Встретил войну в лицо» — так говорит другой хороший писатель о своём собрате. И это тоже смесь двух разных оборотов: можно либо встретить лицом к лицу, либо смотреть (войне, опасности) в лицо.
Начало серьёзной статьи: «В здравом уме и трезвой памяти говорю…» Это сочетание уже «вошло» в обиход. Искажена старинная формула завещания: «Находясь в здравом уме и твёрдой памяти» — в этом языковом обороте трезвость не при чём, никто не думал, что человек станет писать завещание «под мухой».
Устойчивое речение, в котором заключены совершенно определённые мысль и чувство, оказалось вывихнуто, спутано с другим. Такие вывихи не редкость, подчас всё так перемешается, что не сразу доходит истинный смысл написанного.
У меня нет ни малейшего желания посягать на авторитеты или заниматься ловлей словесных блох ради того, чтобы кого-либо уязвить. Старая истина: не ошибается только тот, кто ничего не делает. И, конечно, ошибка словесная — не то, что ошибка сапёра или даже акробата под куполом цирка. Но помножьте-ка её на тысячи, миллионы читателей, слушателей: чем измерить вред, нанесённый культуре и языку? Особенно когда ошибка исходит от уважаемого мастера, которого знают, которому верят.
Обидно читать у поэта: «Слышно, как по миру время идёт». Ведь слишком известно и памятно, что значило на Руси пойти по миру, с сумой — побираться, просить милостыню, подаяние.
Странно у другого поэта: она"шарахнулась, смела". Затмение? Небрежность? Ведь «шарахнуться» прочно связано в нашем языке и восприятии не со смелостью, а с испугом!
Опять-таки в испуге можно отпрянуть, но можно ли отпрянуть лицом? И притом не со страхом, а с любопытством?
Можно ли творить чудеса ударом волшебной палочки? С детства мы помним, что феи в сказках проделывали это не ударом, а взмахом, мановением, лёгким движением волшебной палочки.
Можно столкнуть два обычно не соединяемых, далёких слова — и высечь искру поэзии. Но именно с умыслом столкнуть, соединить несоединимое. Иное дело — соскользнуть, по ошибке взять лежащее рядом, неточное, приблизительное. И, однако, это случается очень часто. Чаще всего — когда сдвинуто, смещено обычное речение.
«Завтрашний век… уже не за семью печатями» — полно, так ли? За семью печатями скрывается нечто мудрёное, непостижимое, таинственное («книга за семью печатями»), а тут речь не о догадках, прогнозах, не о мудрой науке футурологии, просто близкое будущее — оно не за горами.
Говорят: мертвенная бледность, бледен как мертвец. Но не странно ли о миловидной женщине сказать в одной и той же строке, не переводя дыхания: «всё та же очаровательная живость, тот же красивый, тонкий нос, мертвенная белизна кожи»?
«Он её ставит на одну ступень с прислугой». Есть речение: ставить на одну доску. На ступень поднимаются.
В другой книге вам встречается бежавший раб, хотя естественно — беглый. В третьей — маленькие сошки вместо общеизвестного мелкая сошка.
Уж на что ходовой, обыденный оборот: «Он неглуп», «Он был не дурак». Но и тут порой встречаешь неряшество: «Он не был дураком».
«Он был высок, темноволос и, пожалуй, неплох собой» — а надо: недурён собой.
«…Они будут гнуть свою палку, пока не добьются этого». Одно из двух: либо герои перегибают палку, либо упорно гнут свою линию.
У охотника-враля «на всякий случай была байка в запасе». Слово взято неточное, небрежность привела к двусмыслице: охотник не одну какую-то байку припас «на всякий случай», а у него на каждый случай находилась какая-нибудь байка.
И в другом месте: «На всякий экстренный случай». Опять вывихнуто устойчивое речение.
Читаем в газете: «Смертельные случаи» при эпидемии. Возможен смертельный исход болезни, возможна смертельная опасность, но случай всё же смертный!
Счету нет таким сдвигам и вывихам.
«Не подавал никаких признаков сознания» — вместо был без сознания, либо не подавал признаков жизни.
«Разделяю от души!» — поди пойми, что человек хочет сказать: вполне разделяю ваши чувства, чувствую то же, что и вы, всей душой радуюсь вместе с вами.
«Она одёргивала мужа за рукав» — странная помесь: можно одёрнуть человека или одёрнуть платье, но подёргать, дёрнуть за рукав.
Человек «волочился на поводу» у богатой вдовушки. Можно идти на поводу, то есть покоряться. И очень распространено было в XIX веке: волочился за (той же вдовушкой) — вот этого пишущий не чувствует.
Слышишь и читаешь: «сделал услугу». Когда-то это было калькой, галлицизмом, а сейчас просто неряшество: по-русски — оказать услугу.
Часть нелепых, неверных решений до читателя не дошла. Другая часть когда-то увидела свет, но в более поздние издания уже не проникла. А добрая половина, увы, этаким гордым чертополохом проросла на печатных страницах.
Они чернели, словно туча — вместо естественного русского: они стали чернее тучи.
На человека злы «многие, кто по его милости остался без кола, без двора» — опять вывихнуто речение, надо: у кого… не осталось ни кола ни двора.
Не убежать ли подобру-поздорову. Говорят: не убраться ли подобру-поздорову или уж просто — не сбежать (удрать) ли.
«…Он был всё такой же: уверенный, щеголеватый, как с иголочки». Экая путаница! Щеголеватый может быть и костюм, и человек, человек может быть при этом свеж, как огурчик (что, видимо, и подразумевал автор), однако сам человек отнюдь не как с иголочки! Без всякого как, просто с иголочки, он может быть только одет, либо на нём костюм с иголочки.
Люди в барах до краёв наливались спиртным. До краёв или с краями наливают всё-таки посуду.
«Враг и пальцем не пошевелил в нашу сторону». Такой клубок не вдруг распутаешь: и не поглядел в нашу сторону, и пальцем не пошевелил (шевельнул), пальцем нас не тронул, и ухом не повёл — всё смешалось!
Журнальный очерк. Что-то нарушило тишину и порядок в театре, «но никто даже глазом не повёл» — опять-таки либо бровью не повёл, либо глазом не моргнул.
Человек «тяжело пыхтя носится вокруг пальм, а на пятках у него висит» разозлённый зверь. Воспринимается это не в переносном смысле, а буквально, как будто зверь и вправду вцепился в пятки и повис (да ещё поблизости другие зверьки висят на ветках). Переводчик хотел сострить (преследователь гонится по пятам, висит на хвосте), но чувства меры ему не хватило. А если он имел в виду спортивный термин, то по неряшеству переврал его: в лёгкой атлетике если бегун догоняет другого, о нём говорят — сидит на пятках.
«Она твёрдо покачала головой». Обычно человек от чего-либо твёрдо отказывается или твёрдо стоит на своём, а если в знак своей твёрдой решимости (желая кому-то в чём-то отказать) качает головой, то не твёрдо, а решительно или упрямо.
«Его карие глаза заблестели и переполнились». Чем же? Надо думать, слезами. Но без дополнения звучит оборванно, странно. Однако это не просто оговорка, описка. Дальше снова: «…глаза у него… укоризненно переполняются». Обычный оборот — глаза наполнились слезами. А уж если отходить от него, всё равно надо пояснить, как сделано хотя бы на третий раз: «Его глаза… переполняла… мольба».
Или так: «Молодость била из него ключом, и женщина поглощала её жадно, как кошка молоко». Когда говорят, что молодость (жизнь, энергия, силы) бурлит или бьёт ключом, подразумевается всё же — не из человека, а в нём. Конечно, иногда писатель с умыслом разворачивает всем известное речение. Так у Сельвинского: «Он делает из мухи слона и потом продаёт слоновую кость». Но и в таких комических случаях едва ли надо путать самую основу, строй идиомы. Даже малый сдвиг в идиомах может коварно подсунуть сознанию читателя совсем не ту мысль, ощущение, образ, какие имел в виду автор.
Любопытная подробность: все последние примеры взяты из разных рассказов одного и того же сборника! Разные переводчики, каждый на свой лад, грешили против русского языка — и все приведённые огрехи (и ещё множество!) беспрепятственно попали в печать, не замеченные редактором.
В другом месте читаем: «Он плотно подзаправился» — это уже пересол: либо человек подзаправился, либо просто плотно позавтракал (пообедал).
«У него с утра ещё ничего не было во рту» — так и просится ни крошки, маковой росинки!
«…Сердце её сжималось и подкашивались колени» — ошибка довольно частая. Но ведь колени подгибаются! Подкашиваются — ноги!
Пишут даже: «сказал, не разжимая губ». Как будто говорит чревовещатель! А надо: сказал сквозь зубы.
«Мать перевернула всю их жизнь с ног на голову». Но по-русски говорят — вверх ногами, вверх дном.
У одного писателя встретилось нечто совсем уж странное: «задние дворы сознания»! Очевидно, задворки.
«Он скрылся с наших глаз» — можно написать скрылся из глаз, скрылся из виду, с глаз долой, уйди с глаз моих, но нельзя скрыться с чьих-то глаз!
«При виде нас у него с души свалилось» — говорят: с души свалился камень (или тяжесть), на душе полегчало, от сердца отлегло. Поневоле вспоминаешь о перевёртышах вроде пуганой вороны, которая на молоко дует, о детских сказочках про то, как рыбы по небу гуляют. Но там в лепых нелепицах есть свой смысл: позабавить, а заодно утвердить малыша в знании того, как что бывает на самом деле. А тут взрослые дяди и тёти путают совсем разные речения и обороты уже не смеха ради, а просто по языковому невежеству или неряшеству.
* * *
Есть ещё и другая опасность: лжеидиомы. Неловкое сочетание слов вдруг напоминает, даже пародирует идиому, вносит в текст побочные, сбивающие с толку оттенки.
В одной больнице висела (а возможно, и поныне висит) стенгазета под названием «Клиническая жизнь». Подразумевается явно «Жизнь (нашей) клиники», но в таком виде название зловеще напоминает… клиническую смерть! Вряд ли этот кладбищенский юмор — умышленный.
«Светлая ночь позволяла нам видеть… опасности ясно, как днём» — это на борту корабля, которому грозит крушение. И не к месту вспоминается оборот ясно, как день. Надо было избежать ненужного обертона, повернуть фразу иначе: в эту ночь было светло, как днём, и мы ясно видели…
Человек стоит на палубе, дуя в кулак, — он согревает дыханием окоченевшие руки, а читателю вспоминается либо свистать в кулак, иначе говоря, «сидеть без гроша», либо смеяться в кулак, то есть исподтишка.
Привычные с колыбели образные речения, искони отлитые народом в золотые слитки сочетания слов, пословицы, поговорки — драгоценнейшее достояние литератора.
И странно читать у хорошего писателя: «Встречают по одёжке, провожают по уму». Диву даёшься, почему и зачем автор перевернул, перекроил известную поговорку: «По одёжке (по платью) встречают, по уму провожают». А у другого автора и вовсе дела идут «с пня на колоду»!!!
Возмущённая читательница прислала рассказ из областной газеты. Невозможно перечислить все «изыски» этого сочинения: тут и «загрубелое хмарью небо», и «широкий раскрой двери», и странное слово «настроглазились» (не то от навострились, не то от востроглазые)… Может быть, это протест против серости и канцелярита — автор поднимает какие-то глубинные, «земляные» пласты языка? Но тогда откуда у него же: «Есть такая русская пословица: Когда дрова рубят — щепки летят»? Это-то надо бы знать и не путать!
* * *
Если уж писатели подчас путаются в своих же русских оборотах и речениях, то каково переводчику? Его сбивает ещё и чужая идиома!
Переводчикам (и редакторам переводов) вдвойне важно владеть богатствами своего языка, чтобы под гипнозом чужого не натащить к нам каких-нибудь гибридных уродцев, а свободно найти в своей кладовой оборот столь же яркий, образный, не рабски-подражательный, а равноценный.
Только тот, кто занимается литературой по несчастной случайности, способен перевести английское I know him as I know my ten fingers или he knows this like the palm of his hand дословно: «я его знаю, как свои десять пальцев» или «ему это знакомо, как своя ладонь». Каждый сколько-нибудь грамотный человек подставит наше: как свои пять пальцев.
В первом издании это приведено как пример невозможного переводческого ляпсуса. Автор этих строк даже мысли не допускал, что кто-то может всерьёз написать так. Но вот в каком виде вполне грамотный, серьёзный литературовед переводит фразу из зарубежного романа: «Я буду знать свою страну, как собственную ладонь»! Глазам не веришь…
В одной рукописи встретилось такое: «Вы будете себя там чувствовать, как утка в воде». Ясно: переводчик не владеет родным языком и не знает азов своей профессии. В подлиннике you’d take to it like a duck takes to water, но по-русски, конечно, как рыба в воде.
«Гнаться за многими кроликами»! А по-русски всё-таки — за двумя зайцами.
Всякая идиома чужого языка для переводчика — задача. Просто пересказать смысл — жалко, потеряешь долю живой образности. Скалькировать, передать буквально? Выйдет фальшиво. Найти своё, русское речение с тем же смыслом и той же окраской далеко не всегда легко. Тут нужен верный слух и чутьё.
«От запаха жарящегося мяса его рот наполнился слюной» — так и напечатано! Сразу ясно: переводчик знает только букву подлинника, но не ощущает его смысла и настроения, и притом не владеет языком, на который переводит. Ибо по-русски, конечно, у него слюнки потекли!
«Не ешь так много, у тебя глаза больше желудка»! — а это значит: не жадничай, у тебя глаза завидущие.
В романе английского классика мальчики «бежали вперёд быстрее, чем ворона летит». А ворона летит довольно медленно, но — по прямой. И английская идиома as a crow flies значит именно напрямик. Если уж переводчик этого не знал, так мог бы найти в словаре.
«Цена… грош за дюжину» — сказано в переводе научно-популярной книги. По-русски просто — грош цена, а в менее серьёзном тексте можно и пятачок пучок.
В журнальном варианте рассказа робот «по-рачьи отступил». В книге (спасибо редактору?), естественно, по-русски: робот попятился, как рак.
«За всю жизнь я не нажил и катушки». О чём думал, как представлял себе это переводчик? Ни о чем он не думал, проверять себя не стал, в словарь не посмотрел. Тут и безграмотность, и небрежность, и недомыслие. В подлиннике and see I wouldn’t hardly be carrying a roll, и значение roll надо взять другое: «У меня нет при себе толстой пачки денег», и уж если не находишь ничего равноценного по-русски, переводи прямо: богатства я не нажил, с меня нечего взять.
Иногда, напротив, хороший переводчик сознательно отходит от чисто русского, обычного выражения, желая сделать образ неожиданней, ярче. Героиня «упряма, как мул». Не спорно ли? Всё-таки в языке живёт другое: упрям, как осёл. А здесь напрашивается: как ослица.
Однажды Марк Твен взял эпиграфом старинную французскую пословицу, которая гласит: «У каждого человека руки обращены ладонями внутрь». Что это значит? В какой-то мере — руки у всех загребущие, а ещё вернее: своя рубашка ближе к телу, ибо соль тут не только в корысти. Но как раз в этой книге Твена экзотические эпиграфы играли особую роль, то были пословицы и поговорки разных народов, иногда подлинные, иногда сочинённые самим Твеном. Их нельзя было просто заменять поговорками русскими, и пришлось искать, вернее, придумывать что-то другое с тем же смыслом и по возможности краткое, как пословица: «Всяк себе первому друг». Ведь «руки, обращённые ладонями внутрь» ни уму, ни сердцу русского читателя ничего не говорят.
Один журналист привёл слова херстовской газеты о выступлении Джонсона: это, мол, средство «выдернуть ковёр из-под ног его критиков…»
В США оборот «выдернуть ковёр из-под ног» обычен, а у нас он ничего не значит, надо хотя бы — выбить почву из-под ног (или выбить оружие из рук).
Но вот недавно уже и в повести «всё произошло так внезапно, словно кто-то вдруг выдернул у них из-под ног ковровую дорожку»! Тоже «входит в язык»?!
Бессмысленное и нелепое это занятие — чужую идиому, образное речение не переводить, а «перепирать». (Да простится не слишком парламентарное выражение, но не мною сказано: «перепёр он нам Шекспира на язык родных осин».)
«Как могли вы позволить Тому, Дику, Гарри нарушить мой покой?» — так писали в старину переводчики-буквалисты, так «перепирают» порою и теперь, не умея найти полновесную русскую замену. А ведь можно: позволить первым встречным, а иногда, в рассказе классика, и простым смертным.
«Я единственное ядовитое насекомое, попавшее в чистый бальзам их счастья». У переводчика дословно, а надо бы: Только я один омрачаю их счастье (вообще же это означает просто ложку дёгтя в бочке мёда).
Интересный очерк о долгой командировке в Париж. Но среди прочего читаем: человек с высшим образованием вынужден там работать на складе, «чтобы было чём вскипятить мармитку». Что за мармитка такая?! Разгадка проста, дословно переведён французский оборот, означает он работу ради хлеба насущного. «Кипит кастрюлька» — значит, имеешь чем прокормить семью.
«В будущем тебе понадобится сюртук подлинней», — заявляет старик-отец взрослому сыну. Что такое, почему? Сын давно вышел из возраста, когда можно ещё подрасти, да и не вяжется это с остальным разговором. А отец говорит: You can cut your coat a bit longer in the future. Задумайся хоть на миг переводчик телесценария над тем вздором, который у него получился, справься он во фразеологическом словаре Кунина или у Гальперина, он бы сообразил, что к чему. Cut the coat according to the cloth значит по одёжке протягивать ножки. Отец изменил завещание в пользу сына — и тому больше не придётся экономить, во всём себя стеснять, урезывать, во всём себе отказывать.
Откуда берутся подобные нелепости? Тут виною не только невежество и леность мысли. Тот, кто способен написать так, ещё и не художник по самой природе своей. Такой, с позволения сказать, литератор не различает тонов и оттенков, не видит красок, не умеет живописать словом, и лучше бы ему к художественной литературе, к художественному переводу не прикасаться.
Драгоценно умение безличную информацию заменить живым образным словом. Очень хорошо, если человек английское a great fuss were being made over a trifle переводит как делают из мухи слона, а о тех, кто controlled the orchestra of their world with the slightest movement of head or hand, пишет: под их дудку пляшет подвластный им мир. Можно только пожалеть того редактора, которому первое кажется слишком вольным («скажите просто: поднимают много шуму из ничего!»), а второе — слишком… дословным. И спасибо ещё, если такой редактор не требует заменить «это было предательство» (по отношению к другу, а не из области дипломатии) на «это было нелояльно»!
И порой живее не пресное «совершенная темнота», даже «непроглядная тьма», а там было темно, хоть глаз выколи, или черным-черно. И вместо ноги его отяжелели куда вернее: он едва волочил ноги.
В романе конца позапрошлого века сказано: «Ill fortune and ill health had both left their marks upon him» — в переводе «жизненные неприятности… наложили на него свою печать», а надо бы: житейские невзгоды.
«Очищение души идёт через горести» — all refinement is through sorrow. А надо (тем более в романе писателя-классика): душа очищается страданием.
Скучно и ненужно: «Я не хочу превращать людей в нищих попрошаек», если в подлиннике pauperise. Лучше: не хочу пускать людей по миру.
Столкнувшись с обычным для английского слуха оборотом вроде It wouldn’t have worked if she had been a different kind of a girl, if she had been a coquette or greedy or foolish, очень многие пишут: если бы она была девушкой иного сорта, склада, с иным характером. А вот находка одного молодого переводчика: «Ничего бы из этого не вышло, не будь Марта Мартой, будь она кокеткой, жадиной или дурой». Свободная, очень современная интонация, для этого автора и этих героев самая верная.
В подлиннике: «этому вопросу цена миллион» — оборот обычный у американцев, но мало говорящий нашему читателю. И переводчик даёт наше, естественное: вот это всем вопросам вопрос!
Отличная находка другого переводчика. Роман второй половины девятнадцатого века повествует о середине века восемнадцатого: юный провинциал впервые видит большой портовый город и зрелище это brought my country heart into my mouth. В переводе ни тени кальки и не просто какое-нибудь ахнул или пришёл в восторг, но, в полном согласии с характером героя, стилем, эпохой: «у меня, деревенского жителя, дух занялся от восторга».
В подлиннике: это единственное место, где я чувствую себя in a congenial atmosphere. Иной буквалист так бы и написал: «в конгениальной атмосфере»! Но ведь случай и впрямь не лёгкий. Нельзя сказать как дома, ибо речь именно о доме; нельзя как рыба в воде — говорящий только что умылся. Переводчик нашёл простое и правильное решение: в своей стихии. Или ещё: he always had a left-handed brain (буквально у него неуклюжий мозг) — в переводе у него всё не как у людей.
Обычное в Америке white trash не однозначно. Нередко это — белые бедняки. В применении к таким личностям, как насильник и детоубийца Юэл из романа Харпер Ли «Убить пересмешника», это подонки. А в другом недавнем романе переводчик нашёл отличную замену: «Мясо енота не станет есть ни один белый, разве что голь перекатная»!
Конечно, всегда лучше иноязычное речение заменить живым, образным речением русским. Но надо ещё, чтобы оно подходило к характеру и событиям.
Если в подлиннике герой силится to keep a stiff upper lip, ему незачем в переводе заботиться о том, чтобы не дрожала верхняя губа, а лучше не унывать, не вешать носа, не падать духом — смотря когда это написано, кто автор, каков характер героя. Чопорному, замкнутому англичанину пристало держать себя в руках или сохранять хладнокровие, а бойкий паренёк в современном американском рассказе (или при сходном речении разбитной итальянец, француз), пожалуй, скажет другому: «Держи хвост морковкой!»
Сварливая жена наверняка выкрикнет не «что ты такое говоришь», а что ты мелешь!
You cannot make head or tail of it — человек немолодой, интеллигентный заметит спокойно: ничего понять нельзя. А кто-то грубоватый у современного автора скажет, пожалуй, не смыслит ни уха ни рыла!
«Рабочие сцены разбились в лепёшку, а потом ударились в другую крайность». А речь о том, как упала актриса. И начинает казаться, что рабочие из солидарности тоже расшиблись.
Не может чопорный англичанин даже об очень неприятном ему человеке, тем более о женщине, сказать: «она как банный лист»! В Англии не парятся берёзовыми вениками, да если бы и парились, человек очень сдержанный, смолоду приученный к учтивости (по крайней мере внешней), такого себе не позволит.
А в канадской книжке об эскимосах переводчику пришлось отбросить отличное «он на этом собаку съел»: жителям тундры чужд и непонятен переносный смысл этого оборота, они, пожалуй, оскорбились бы за своих верных спутников и помощников.
В романе английского классика моряк, уезжая от невесты, говорит: «I have to go again». Переводчик попытался заменить тусклое «мне опять надо уехать» чем-то более живым, образным: что ж, приходится отдать концы.
Да, звучит по-моряцки, но переводчик не учёл современно-жаргонного значения этих слов — и чуть не насмешил читателя. Герой вовсе не собирается помирать. И правильно найдена тоже вполне «моряцкая», но более верная замена: надо сниматься с якоря.
Настоящий литератор — только тот, кто владеет образной речью, неисчерпаемым богатством русских речений, присловий, идиом — всем, что оживляет, красит всякий рассказ и всякую печатную страницу.
Ибо искусство, как известно, есть мышление в образах.
Мы в Телеграм