Дороженька (Александр Солженицын)

Перейти к: навигация, поиск

Этот текст ещё не прошёл вычитку. Нужно разбить на части.




Дороженька



Глава 9. Прусские ночи
Потоптали храбрые поганых...
По полю рассыпавшись, что стрелы,
Красных дев помчали половецких.
Слово о Полку Игореве

Расступись, земля чужая!
Растворяй свои ворота!
Это наша удалая
Едет русская пехота!
Холмик, падь, мосток и холмик —
«Стой! Сходи! По карте — тут».
Будет злая ведьма помнить
В небе зимнем наш салют!
Столько лет всё ближе, ближе
Подбирались, шли, ползли, —
«Бат–тарея! Слу–шай! Трижды
В небо прусское пали!!»
Шестьдесят их в ветрожоге
Смуглых, зло-весёлых лиц.

«По машинам!.. По дороге!

На Европу! на–вались!!»

Враг — ни запахом, ни слухом.

Распушили пухом-духом!

Эх, закатим далеко!..

Только что-то нам дико

И на сердце не легко?

Странно глянуть сыздаля,

А вблизи — того дивней:

Непонятная земля,

Всё не так, как у людей,

Не как в Польше, не как дома:

Крыши кроют — не соломой...

А сараи — как хоромы!

Как обрезало по мете —

Вьётся путь по незнакомой,

По незнаемой планете...

Не по нашей русской мерке

Отработаны, шалишь,

Крутоскатных, островерхих

Колпаки высоких крыш.

А и нам бы так годится,

89

Зря ругнули сгоряча —

Черепица, черепица,

Башни, теремы да шпицы,

Да дома из кирпича.

Эт’ и нам бы не плачевно,

Эт’ и нам бы по душе:

Что саша — через деревню,

Что деревня — на саше.

Тёмным клубом из-за леса

Низко тучи наплывают,

Зимних сумерок завеса

Мглою к сердцу подступает.

Ночь долга, а день недолог.

Что дрожит там в гуще ёлок?

Нет ли немцев? Что-то чудно,

Что-то слишком уж безлюдно.

Там вон, в хвое... вроде — двое?..

Чтоб душа была в покое —

Зажигай дома, братва!

Эх, займётся живо-мило! —

Да не снизу! под стропила!

Под стропила, голова!!

Пусто ль ехать нам, ребятки,

Немцу память не оставив? —

Без команды, в беспорядке,

Там и сям, гляди — десятки

Дымно-красных мутных зарев.

Ну ж и крепко! ну ж и ловко

Отомщаем мы врагу!

Всё в огне! Ищи ночёвку!

Видно, спать нам на снегу...

Ладно, нам выходит туго,

Ну и ехали ж не зря! —

Расцветает над округой

Небывалая заря!

И несётся наша лава

С гиком, свистом, блеском фар —

Кляйн Козлау, Гросс Козлау —

Что деревня — то пожар!

Всё в огне!! Мычат коровы,

Заперты в горящих хлевах —

Эх, милаши,

Вы не наши!

Нам самим бы по-здорову...

И направо, и налево

Вьются, рвутся, пляшут змеи!

С двух сторон взвилось столбами,

С двух сторон сплелось над нами —

Пылью огненной, звездами,

Искрой, блёсткой, головнями

Так и сыпет нам на шею.

Ветер огненный по школе

В книгах рыскает, голодный.

Самодельно крыты толем

Шесть машин моих походных...

Нам самим бы не сгореть тут!

На подножку! Смех и грех.

И кричу в румяном свете:

«По махальщику — наверх!»

Взобрались. Полой шинели

Машут, пашут, отметают.

Ну, спасибо, пролетели!

Ухо-парни, службу знают.

90

Площадь. Сгрудились машины.

Жили, дьяволы, богато!

Вот когда вы, именины

Неизвестного солдата!

Шнапс хлобыщут из бутылки,

Тащат смокинги в посылки —

Что ты будешь с солдатнёй!..

Кто-то скачет на кобылке,

Крестит небо головнёй.

Разбрелись, пируют, шарят...

В лица пышет, в лица жарит.

В золотом огне сгорев,

Крыша рухается в хлев.

Из-под новых тёмных кровель

Валом валит чёрный дым —

Завоёванного кровью

Никому не отдадим!

Кто-то, руки в растопырку,

Загонявшись, ловит кур —

И над всем возносит кирка

Свой готический ажур.

Д’ ну ж и жарко! Д’ ну ж и ярко!

Как при солнце, словно днём.

Как бы кирку нам под арку,

Вон под верхнее оконце,

Подцепить бы язычком?

Пир и власть! Ликует хаос!

Ничего душе не жаль!

Кто-то выбил дверь в Gasthaus

И оттуда прёт рояль.

В дверь не лезет. И с восторгом

Бьёт лопатой по струнам:

«Ах ты, утварь! Значит, нам

Не достанешься, бойцам? —

Не оставлю военторгу,

Интендантам и штабам!»

Кто-то бродит беззаботно —

Знатно хряпнул, развезло, —

И со звоном, палкой, в отмашь

Бьёт оконное стекло:

«Где прошёл я — там не буду!

Бей хрусталь, дроби посуду!

Вспоминайте молодца!

Добро ль, худо ль, янки-дудль!

Лам-ца-дрица! лам-ца-ца!»

Рвёт и рвёт, как склад патронов,

Черепицу сгоряча.

Вдоль деревни запалённой,

Красным светом озарённый,

Сыпет Ванька ублажённый

И — в гармонику сплеча:

«Ра–азменяйте мне сорок миллионов

И купите билет до Сергача!..»

Знай — лады перебирает!

И коровы умирают,

Обезумевши мыча.

«Заплатил братан мой смертью,

Заплатить бы мог и я...»

«По машинам! Что вы, черти?!

Впереди — добра, друзья!»

91

И — к пожару от пожара,

Снег под скатами буря,

И выхватывают фары,

Мёртвым светом серебря,

Нескончаемую просадь

Буков, липок и дубков,

Гильзы, ящики набросом

И обломки передков.

Снова зарево растёт.

Локоть — мостик — поворот —

Всё в огне! Но чудеса:

Заводские корпуса

Пощадили небеса

И столпившийся народ

У распахнутых ворот.

Мне стучит в стекло кабины

Старшина неутомимый:

«Разрешите выслать взвод

На разведку в спиртзавод?

Десять новеньких канистров

У меня, вишь, завалялись...»

«Но ни капли в рот! И быстро!»

«Для науки! на анализ!»

«Знаешь, там этил, метил...»

Но уже он соскочил.

Взявши в руки большемерный

С долгим череном черпак,

Ловко взлазит на цистерну

Старый бес, седой казак.

Помахал толпе папахой,

Окрестился вольным взмахом:

«Помолитесь, христиане!

Умираю ради вас!» —

Зачерпнул — понюхал — глянул —

Опрокинул словно квас.

Крякнул, вытер сивый ус.

«Ух, чертяка,

И спиртяка!..

Навалитесь, добры люди!

Хоть за вкус

Не берусь, —

Горяченько будет!»

Не дослушав, повалили, —

Ай, спасибо казаку!

Комиссары — разрешили!

Трибуналы — в отпуску!!

Снова катим, снова катим

По пылающей стране,

И мотив из Сарасате

Так и вьётся в уши мне —

Неотстанный, непоборный

Зов лукавый, не военный:

«Этот веер чёрный!

Веер драгоценный!»

Величаво и зловеще

Труд пылает вековой.

Пламя плещет, пламя хлещет

У меня над головой.

То багрово, жирно, жадно

Языком махнёт в окно,

То над башенкой оно

Располощется нарядно,

92

Златоструйно, многоскладно,

Огневое полотно.

И опять он, и опять он

Из-за чёрно-красных пятен

Зол, торжественен, понятен,

Соблазнительно игрив

Тот же дьявольский мотив,

Тем же крадущимся скерцо

Всё сильнее, всё сильнее —

«Ну, какое сердце

Устоять сумеет?..»

Что ж, гори, дыми, пылай,

Трудолюбный, гордый край!

Средь неистовства толпы

Мести в сердце не ношу:

Не сожгу в тебе щепы

И дворца не погашу.

Я пройду, тебя не тронув,

Как Пилат, омыв персты:

Меж тобой и мной — Самсонов,

Меж тобой и мной — кресты

Русских косточек белеют...

Чувства странные владеют

В эту ночь моей душой:

Ты давно мне не чужой.

Нас с тобой сплело издавна

Своевольно, своенравно.

Шли в Берлин прямой чертой —

Я с надеждой, с беспокойством

Озирался — не свернуть бы...

Я предчувствовал, Ostpreussen,

Что скрестятся наши судьбы!

Там, у нас, погребено

Пылью лет, архивов тайной

То, что вами взнесено

Спесью башен в Хохенштайне,

Что забыть мне не дано,

Знать и помнить велено:

Как Четырнадцатым годом

Вот по этим же проходам —

Межозёрным дефиле,

Вот по этой же земле,

В шесть солдатских переходов

От снабженья, от тылов,

За Париж, за чудо Марны

Гнали слепо и бездарно

Сгусток русских корпусов;

Без разведки и без хлеба

Гнали в ноги Людендорфу,

А потом под синим небом

Их топили в чёрном торфе.

Шедший выручить, от смыка

Был отозван Нечволодов...

— Затая в себе до крика

Стыд и боль того похода,

В храмном сумраке читален,

Не делясь, юнец, ни с кем,

Я склонялся над листами

Пожелтевших карт и схем.

И кружочки, точки, стрелки

Оживали предо мной

То болотной перестрелкой,

93

То сумятицей ночной.

Жажда. Голод. Август. Зной.

Дико вскинутые морды

Рвущих упряжь лошадей —

И не части — орды, орды

Обезумевших людей...

А теперь несётся лава

С гиком, свистом, блеском фар:

Виндткен, Ваплиц и Орлау, —

Что деревня — то пожар!

Треплют, роют и ворошат,

Самоходки стены крошат.

В прорву проволок и надолб,

Поверх сровненных траншей

Валит русская громада

Жерл, моторов и людей!

Только-только осветило

Лес и поле серым светом, —

Небо всуплошь кроют «илы»

К немцу с утренним приветом,

Гулом радостным победы

Полнят душу, дразнят слух...

Пушки-гаубицы едут

Ста-пятидесяти-двух.

Чтоб поспеть, не спя ночами,

Тракторами-тягачами

Тарахтят без остановки —

Сколько весишь, там не спросят;

Лихо, вихрем, левой бровкой

«Студебеккеры» проносят

Лёгкой стайкой трёхдюймовки:

«Эй, труба! Конец держи!»

На три четверти «доджи»

Прут и прут сорокапятки —

Те, что с горечью ребятки

«Прощай, родина!» зовут.

Вперебой им, там и тут,

Шатко, валко, вперепрыжку

По раскатанной земле —

Миномёты-коротышки

За задками «шевроле».

А для самой модной драки,

Кто не видел — посмотри, —

Тянут янки-автотраки

Пушки русских «БС-три» —

Друг за дружкой, друг за дружкой

Катят новенькие пушки —

Долгоствольны, дальнобойны,

Нет таких ещё нигде,

До прорыва бьют спокойно

С огневых, как АДД∗.

Чуть прорыв — туда их ветром,

На наводочку прямую, —

«Тиграм» на два километра

Прошибают лобовую.

Поздний плод большой науки,

Прут «И-эСы»∗∗, танки-щуки.

Снявши с рельс своих полотна,

Чередой, впритирку, плотно,

∗ Артиллерия дальнего действия.

∗∗ Танк «Иосиф Сталин».

94

Не идут — плывут заботно

С полным грузом спелых мин

Три восьмёрки катерин.

Год назад оравы пешей

Что тянулось вдоль шоссе! —

Умудрил теперь их леший —

На машинах вся и все!

Обнаглевшая пехота

Переделалась на мото:

Пулемёты и пожитки,

Бронебойки и зенитки,

Связь и хим-, дери их прах, —

Всё уселось в кузовах!

Нет пути! Дорогу ширя,

Целиной гремит в обгон

Танков «Т-тридцать четыре»

Бесшабашный эшелон —

Снег и землю с лязгом роет.

Мчат казаки конным строем,

С красным ленточьем лампасов,

Остро вскинув плечи в бурках, —

С каждым часом, с каждым часом

К Найденбургу! к Найденбургу!

В Найденбурге рвёт огонь

Добрый камень старой кладки.

Город брошен в беспорядке,

Взят в наживной лихорадке

И, за немцами вдогон,

Тут же брошен, снова взят

Новой лавою солдат.

Ни гражданских, ни военных

Немцев нет, но в тёплых стенах

Нам оставлен весь уют,

И, сквозь дым, сквозь чад, сквозь копоть,

Победители Европы,

Всюду русские снуют;

В кузова себе суют:

Пылесосы, свечи, вина,

Юбки, тряпки и картины,

Брошки, пряжки, бляшки, блузки,

Пишмашинки не на русском,

Сыр и круги колбасы,

Мелочь утвари домашней,

Рюмки, вилки, туфли, мебель,

Гобелены и весы, —

А на ратуше, на башне,

Прорываясь в дымном небе,

Уцелевшие часы

Так же честно мерят время

Между этими и теми,

Меж уходом и приходом,

Тем же ровным-ровным ходом,

Лишь дрожат едва-едва

Древних стрелок кружева.

Стройной готики обвалы

В дымной гари — как завалы,

Узких улиц поперёк.

Пробки, сплотки и заторы,

Тем не к спеху, этим скоро —

По ступенькам, на порог

Прут российские шофёры,

Перекосом, залихватски,

95

Набекрень, — пройдём везде! —

Мы привычны к азиатской

Тряске, ломке и езде!

Угол улиц. Кем-то встарь

Втащен, брошен здесь дикарь —

В сто пудов валун скалистый.

Из него, сечён резцом,

Выступает хмурый Бисмарк

С твердокаменным лицом.

А под Бисмарком стоит

Чудо-юдо рыба-кит —

Сколько едем, вширь и вдоль,

Ну, такого не видали:

Вынес русским хлеб да соль

Гля! — немецкий пролетарий!

Да с салфеткой, да на блюдо...

— Что ты вылез? — Ты откуда?

— Пекарь, что ли? — Ладно, ехай!

— Он живой? — А ну, пошпрехай!

Может, кукла?

На вопросы

Распрямляется в ответ:

— «Их бин коммунист, геноссен!

Я вас ждаль двенадцать лет!»

Лейтенант затылок чешет:

Может, враг, а может, свой,

Может, правда, может, брешет,

Трать на них, собак, конвой...

«Отведите в полковой!»

Фронт волною, фронт волною...

Дома в два зайти конвою,

Шкаф прошарить и столы —

И у этой же скалы

Из седла не обернётся,

Карту смотрит капитан.

А у немца сердце бьётся:

«Хёхсте фрёйде! Роте фаан’...

КПД унд ВКП...»

Перевёл ремень бинокля, —

«Где ты взялся, будь ты проклят?

Отвести на дивКП!»

«Ну, пошёл! С тобой тут, с фрицем!»

...Фронт катится, фронт катится...

Тот же Бисмарк, тот же угол,

Но в сомненьи и в испуге

Угасает немца взор.

«Вен их мёхте майне лебен,

Майне крэфте... их... зоэбен...»

«Гад. Шпион. Завёл молебен»,

Пишет в «виллисе» майор:

«СМЕРШ. С приветом. Соловьёву.

Шлю какого-то чумного.

Разберись там, оперчек,

Что за чёрт за человек».

Морщит лоб суровый Бисмарк.

Ветром дым относит быстро.

Канцлер глыбу, как ковчег,

Словно взяв её навздым,

Высоко несёт сквозь дым.

И отводят коммунара

96

От подножья валуна.

Он кричит мне с тротуара:

«Гнэдиг’ хэрр! Моя жена...

Геринг-штрассе цвай-унд-цванциг...

Диз’ унвюрдиг’ комёди...

Я вернусь...»

Вернёшься, жди!..

Иностранцы, иностранцы!

Ой, по нам, младенцы вы.

Ой, не снесть вам головы!..

Цвай-унд-цванциг, Геринг-штрассе.

Дом не жжён, но трёпан, граблен.

Чей-то стон, стеной ослаблен —

Мать — не на смерть. На матрасе —

Рота? взвод ли побывал? —

Дочь-девчёнка наповал.

Сведено к словам простым:

Не забудем! Не простим!

«Кровь за кровь, и зуб за зуб»

Девку — в бабу, бабу — в труп.

Окровлён и мутен взгляд.

Просит: «Тёте мих, зольдат!»

Уж — темна. Не видно ей:

Я — из них же, я-то — чей?

Нет для вас больниц, врачей.

Сплав стекла в местах аптек.

День сереет. Тает снег...

Жил да был партай-геноссе

Не последний и не первый,

Легший гатью под колёса,

Под колёса Коминтерна.

Красный ход державный, славься,

Мне сейчас бы трахнуть шнапса.

А ещё повеселее —

Закатиться по трофеи.

На ловца и зверь бежит:

Мимо почты путь лежит.

Этот корпус трёхэтажный

Через час огонь охватит,

А запас, запас бумажный! —

Век пиши и на век хватит.

Хоть пригладь её щекою,

Хоть сожмурься, так бела, —

Я б с бумагою такою

Не поднялся б от стола.

Придирись, — чего здесь нету,

Канцелярская душа! —

Всякой жёсткости и цвета

Триста три карандаша, —

Не щепятся, не занозны,

Древесина их мягка,

Без усилий, грациозно

Нажимает их рука.

Кох-и-нор, почтенный Фабер —

Век Европе послужил.

— Ну, а если бы теперь я

Понемножечку хотя бы —

Эти ручки, эти перья,

Эту радугу чернил

В пузырьках с притёртой пробкой,

Эти скрепки, сколки, кнопки,

97

Папки, книжечки, коробки —

Да в машину погрузил? —

Покраснею ль от стыда?

Как я жил? Бумаги гладкой

В ученической тетрадке

Я не видел никогда:

Перья рвут её, скребут,

В грязь до дыр резинки трут,

Словно лимфа крокодила,

Водянистые чернила —

И они на ней плывут!

Грифель — глина; чинишь, чинишь —

Вдруг насквозь весь грифель вынешь,

Купишь мягкий, «В», зараза, —

Режь им стёкла, как алмазом!

И мертвеет вдохновенье,

Мысль роняешь камнем ко дну, —

Как же мне без восхищенья

В этот зал войти сегодня?

Как искатель кладов рыщет,

Обезумев, по пещерам,

Так хожу здесь алчный, нищий,

Лишь одетый офицером.

Уж теперь, когда пришёл к ним

Только пальцами прищёлкну —

То — забрать, и это — тоже!

Перед кем краснеть я должен?

Я б указчика такого,

Да послал пожить в Союзе!..

«Старшина! Вот это всё вот

Пусть ребята грузят в кузов».

А пока тащат и валят,

Узкой улкой, нам в обгон,

В дымке смеси, в лязге стали

Мчится танков эшелон.

А пока мотор заводят,

Левым боком нас обходят,

Чтоб поспеть подальше к ночи,

Всё, что взято, приторочив,

Бросив всё, что не с руки,

Удоволены победой

И гулянкой, и обедом,

Ухмыляясь, казаки.

В нашей жизни беспокойной —

Нынче жив, гляди — убит,

Мил мне, братцы, ваш разбойный

Не к добру весёлый вид.

Выбирали мы не сами,

Не по воле этот путь,

Но теперь за поясами

Есть чем по небу пальнуть.

Так не зря же, так не жаль же,

Худо-бедно наверстаем!

Скачем дальше! Катим дальше!

В Алленштайн! В Алленштайн!

Алленштайн только взят,

Взят внезапно час назад

Конно-танковым ударом,

Ни сплошным ещё пожаром,

Ни разгулом не объят.

98

Домы полны. Немцы в страхе,

Запершись в ночном тепле,

Стука ждут в тревожной мгле.

Ночь — горит. Горящий сахар —

Фиолетовое пламя! —

Растекает по земле.

Дрожь огней. Лиловый трепет.

Льёт из склада меж домами

Чай шальной, что нами не пит.

Если в валеных сапожках,

Обходи кругом, Митрошка,

Обходи шагов за сто!

Несмотря, что снег растоплен,

Два узбека в луже с воплем

За вечернее манто

Ухватились, уцепились,

Не уступят ни за что.

Синей шерстью, синим мехом

Отливает. На потеху

Третий, русский, закричал им:

«Погоди! Обоим дам!»

Подскочил к ним — и кинжалом

Перерезал пополам.

В кой бы дом искать добычи?

Где богаче? Где верней?

Ванька в дверь прикладом тычет,

Глядь, а Дунька из дверей.

Что по туфлям, по зачёсу,

Джемпер, юбочка, — ну, немка!

Тем лишь только, что курноса,

Распознаешь своеземку.

Руки в боки, без испуга

Прислонилась к косяку.

«Кто ты есть?» — «А я — прислуга».

«Будет врать-то земляку!

Ни подола, чтоб захлюстан,

Ни сосновых башмаков, —

Пропусти!» — «Да кто ж тя пустит? —

Пьяный, грязный, тьфу каков!..»

К парню — новые солдаты,

Девка речь ведёт иначе:

«Погодите-ка, ребяты,

Покажу вам дом богаче,

Немок-целок полон дом!»

«Чай, далёко?..» — «За углом!

Потружусь _______уж, покажу,

Как землячка, послужу».

Дверь захлопнув за собою,

Налегке, перед толпою,

Убегает, их маня

В свете синего огня.

За углом исчезли круто,

Стуки, звоны и возня,

И ещё через минуту

Где-то тут же, из-за стенки,

Крик девичий слышен только:

«Я не немка! Я не немка!

Я же полька, Я же полька...»

Шебаршат единоверцы,

Кто что схватит, где поспеет.

«Ну, какое сердце

Устоять сумеет?!»

99

Алленштайновский вокзал

Только-только принимал

Пассажиров, кто бежал

Вглубь, в Германию, на запад,

И о том, что он внезапно

В руки русские попал, —

Там, восточнее, не знают,

Отправляют, отправляют

Мирных жителей сюда,

Женщин, девушек-беглянок,

Малых, старых поезда.

А соседний полустанок —

Расхлестнувшийся, туда

Не дошёл передний край, —

Отправляя эшелоны,

В чёрном лаке телефона

Слышит мерно: «Strecke frei» ∗.

«Strecke frei!» — весь бой, весь вечер,

Ночь до утра шлёт им, шлёт им

Алленштайновский диспетчер —

Не чужой, не русский, — свой! —

Немец в бледных каплях пота,

Затаённый, восковой, —

Ходит роботом. Пред ним,

Выпыхая трубкой дым,

За столом — майор огромный

Службы общевойсковой —

Обожжённый, смуглый, тёмный,

С пышной чёрной бородой,

Саблю на стол,

Ноги на стул,

В голевом тулупе белом.

Спирт, сопя, из фляжки хлещет.

Выпьет — взглянет осовело.

Перетянут, перекрещен,

Грозен, зол, не жди добра, —

На боку враспах зловеще

Пистолета кобура.

У майора ординарец

Расторопен образцово:

Опростав походный ларец

На пол зала изразцовый,

Мебель шашкой нащепя,

Оглянулся вкруг себя —

И костёр повеселу

Вот уж брызжет на полу.

Котелки и сковородки —

Всё шипит в порядке чётком,

И домашние консервы

Оживают в кипятке,

И вторая вслед за первой

Тонет курка в чугунке.

Парень весел, хлопец вражий,

Напевает, стопку в раже

Опрокинет налету, —

И порхают хлопья сажи

В электрическом свету.

Доглядясь сквозь дым махорки,

Вижу я — майор не спит:

Мутен, пьян, устал, но зорко

За диспетчером следит.

∗ Путь свободен.

100

А диспетчер, горбясь зябло,

Опершись о стол ослабло,

Путь и поезд пишет в книгах,

В перезвонах, перемигах

Ламп, сигналов и звонков,

Как привычно, механично

Аккуратен и толков,

Эшелоны принимая,

Одноземцев отправляя

В жизнь иную, в ад и в рай,

Мерной фразой: «Strecke frei».

В час четырежды по зданью

Отдаётся содроганьем

Тяжесть мощных паровозов,

Поездов катящих дрожь...

А майор совсем не грозен,

Разглядеться — он похож

На дворнягу — добродушен,

В лохмах чёрных. Заломя,

Насторожил шапки уши,

И одно торчит торчмя.

Душ распахнутый простор! —

Фронт! — как будто с давних пор

Мы знакомы — руку, руку,

Ты куда? откуда?

— Я?

Я — звукач, ловлю по звуку,

Да не слышно ни ...

— Штаба Фронта, из Седьмого —

Разложенье войск противных.

— А! Про вас историй дивных

Я наслышан.

— Сам с какого?

Где бывал?

— Под Руссой.

— Ловать?

Был?

— И ты?

— Ну, да!

— И мы

С первых месяцев зимы.

— Генка, кружки! Выпить повод!

Это ж редкостный земляк.

А Осташков?

— Бор?.. Марёво?

Церковь, горка и овраг?..

— Лупачиха...

— Озерище...

— Где потом?

— Орёл.

— Дружище!

Становой Колодезь?

— Ляды...

Мы же были...

— Мы же рядом!..

— Лютый Корень...

— Русский Брод...

— Зуша...

— Чаполоть... Заплот...

— Мост и ров?..

— Да ты присядь!

Генка, скоро там пожрать?

101

Левин.

— Нержин.

— Яков. Лей.

А тебя?

— Меня — Сергей.

Я — запас.

— И я — запас.

Где уж кадрам, entre nous,

Без запасников, без нас,

Эту б выиграть войну!

— Кем был до?

(В косматой шкуре,

В гуле гибнущей земли:)

— Я доцент литературы

Из московского ИФЛИ.

— Из МИФЛИ?!.

(Без шапки...)

Ба!

Я вас видел там! Судьба...

Только эта борода

Не росла у вас тогда.

— С сорок первого. С обетом

Не сбривать до дня Победы.

— На лице не помню шрама.

— Ильмень-озеро, раненье.

В ярком верхнем освещеньи

Узнаю, каков был там он:

...«Век великий Просвещенья!

Век Вольтера, век Бентама!..»

Мудрецов по стенам лики,

У студенток трепет век.

«...Восемнадцатый Великий

Человеком гордый век!..»

Помню, помню, свеж, разглажен,

Остроумен, оживлён,

Вёрток, прост, непринуждён,

В смелых выводах отважен,

Красноречием палим,

За звонок читал — и даже

Коридором шли за ним.

А теперь отяжелели,

Разжирели я и он,

Еле-еле, еле-еле

Набираем мы разгон.

И взахлёб, бесперебойно,

Торопливо, беспокойно,

Пьём ли, курим ли, едим —

Говорим и говорим.

Книгам клич! Сейчас он — царь их!

Реет мысль в его словах,

Жизнь живая блещет в карих

Протрезвившихся глазах.

Трижды клятые вопросы —

Русь, монголы и Европа,

Расстегнулся, шапку сбросил,

Чуток, тонок, мягок, тёпел...

Будто грудь его дыханьем

Разорвала тесный обруч,

Говорит он о Германьи,

Понимающий и добрый...

Но разведенные плечи

Высоко несут погоны...

102

И лунатиком диспетчер

Принимает эшелоны.

И — казаки по вагонам.

Звон от сабель. Стук прикладов.

«Вы–ходи!» — И по перрону

В шубках, в шляпках, в ботах, стадом —

«Без вещей, как есть!..» — бессильных,

Перепуганных цивильных

Всех пешком на пункты сбора,

Снегом розовым сквозь город,

Отбивая по пути,

С кем вольно им провести

В подворотне, там ли, тут,

Вгоряче пяток минут.

Генерал из интендантов

С ординарцем, с адьютантом

Ходит с палочкой, хромой.

Остриём её как щупом

Чуть брезгливо между трупов

Отбирает, что — домой.

И едва укажет стэком

Шарфик, перстень, туфли, ткань ли —

Взято вподхвать чела’эком,

Утонуло в чемодане.

Чемоданов с ними три,

Всё поместится внутри.

Буйной ярмарки товары

По платформам, по путям —

С пылу, с жару, шаром-даром

Разбирай ко всем чертям!

Две корзины венских булок,

Узел дамского, грехи,

Сигареты из Стамбула

И французские духи.

Ну, беда, куда всё денешь!

Шелкова белья наденешь

Восемь пар — шинелка туго!

Солдатня столпилась кругом

У покинутой коляски —

Голубой да кружевной:

Вот младенец — он ведь немец?

Подрастёт — наденет каску...

Есть приказ Верховной Ставки!

Придушить его теперь?..

Кровь за кровь!.. «По пьяной лавке

Говоришь или стрезва?

Сам ты Ирод, поп твой зверь!»

«Дед, не я ведь... Дед, Москва!..»

«По машинам!» Снова в путь.

Ни вздремнуть, ни отдохнуть.

Как в цветном калейдоскопе

Катим, катим по Европе,

От бессонницы, от хмеля

Окрылились, осмелели,

Всё смешалось, всё двоится,

Перекрестки, стрелки, лица,

Встречи, взрывы, мины, раны,

Страхи, радость, зло, добро, —

Прусских ночек свет багряный,

103

Прусских полдней серебро.

То — шоссе, то вперекрест

Две слеги — и все в объезд —

Путь меняет рок железный,

Проплывает как во сне:

Где-то в тихой, непроездной

Заснежённой стороне

Чей-то дом уединённый,

Лес нетронутый за ним,

Чья-то шумная колонна

На печной свернула дым.

Чуть моторы заглуша,

Греться спешились, спеша.

В свете солнца больно глянуть:

Поле снежное искряно,

Ни слединки колеса.

В пухе снега, в блёстках льдяных

Безмятежные леса.

Там у нас, по русской шири,

Фронт стоял — и нет лесов,

Осталась сплошная вырубь

От военных топоров —

Блиндажи перекрывали

Наших сосенок стволы...

Жалко, здесь не воевали:

Ишь, стоят, горды, белы,

Русской нет на них пилы!

Синим льдом мелькнут озёра,

Белизной увиты реки,

В сёлах — дуб комодов, шторы,

Пианино и камины,

Радио, библиотеки.

Словно путь — проспектом Невским,

В каждом доме — Достоевский,

Полный, розный, а в одном

Даже рукопись о нём.

Нам навстречу понемногу

Оживляются дороги:

Итальянцы, дай Бог ноги

Из союзной им земли,

Так же голы, как пришли,

О добытке не тревожась,

На морозе жимко ёжась,

Каблучишками стучат,

Скалят зубы и кричат,

Машут русским в честь победы.

Р–разбегайся по домам,

Рим, Неаполь и Милан!

Увязав велосипеды

Кой-каким подручным грузом,

Предприимчиво французы

Крутят, отбыв вражий плен,

На Париж и на Амьен!

Не теряйся, молодцы!

...В синем, в рыжем и в зелёном

Валят сбродом возбуждённым.

Пан усатый под уздцы

Фуру горкою спускает, —

Через верх нагружена,

Холст трофеи прикрывает,

И лицо от нас скрывает,

Застыдясь, его жена.

104

Видно Машку под платочком

И на козлах у поляка!

«Эй! краса! молодка! дочка!

Ты куда же?» — «Мы — под Краков».

«Ай, девчёнка, ходим с нами!

Забодает ведь усами!..»

Мир кружится каруселью,

В семь небес пылит веселье,

Всем на свете прощено,

— Но...

Строем зачем-то шагают виновно

Русские пленные. Безостановно.

Спины промечены едкими метками.

Это клеймо не затравишь ничем...

Лиху дорожку под сниклыми ветками

Топчут, задумавшись сами — зачем?

К пиру не прошены, к празднику не званы,

В мире одни никому не нужны, —

Словно склонясь под топорное лезвие,

Движутся к далям жестокой страны...

————

Немцев долгие обозы

Из фургонов перекрытых

Вдоль дорог скрипят, скрипят,

Наступленьем нашим грозным

Где-то северней отбиты

И повёрнуты назад.

Под брезента долгий болок

Скрывши утварь и семью,

У развилка на просёлок,

Сбочь шоссейной на краю,

Терпеливо ждут просвета

В нескончаемом потоке,

Цепенея перед этой

Силой, грянувшей с востока.

И, безвольные к защите,

Прячут голову меж плеч,

Грабь их, бей их, подойди ты

Чтоб коней у них отпречь.

Но, насытясь в наступленьи,

Как по долгу службы, с ленью

Теребят их захоронки

Наши парни, ковко, звонко

Проходя дорогой торной.

Взять — оно бы не зазорно,

Да ведь возят барахло,

А в посылку — пять кило!

Всюду женщины — в обозе,

Под тряпьём в любом возке,

Разордевшись на морозе

Нам навстречу налегке

По две, несколько. Одна,

Белокура и пышна,

Распрямясь, идёт не робко

Вдоль шоссе по крайней тропке

С несклонённой головой

В рыжей шубке меховой,

В шапке-вязанке, с портфелем.

Чуть минует с осторожкой

105

В туфле маленькою ножкой

Занесённые трофеи,

Где укрыто, где торчит

В небо четверо копыт.

Мы — в заторе. По две, по три

В ряд машины. Кто прыжком

Греет ноги, кто бежком.

...Глаз не прячет, смело смотрит,

Каждым взглядом нам дерзя,

Будто взять её нельзя.

На подвижном белом горле

В роспашь меха — шарф цветной.

С батареей нас затёрло,

И в машине головной —

«Опель-блитц» из Веермахта,

Плавный ход и формы гнуты,

Утонув в сиденьи мягком,

Я сижу, в тулуп закутан.

Чуть щекочет шею шёрстка.

Чтоб не спать — сосу конфетки.

Светит зелено двухвёрстка

В целлулоиде планшетки.

Я и вижу и не вижу,

Как подходит немка ближе,

Как, солдат завидя, шаг

Убыстряет свой и как,

Колыхнув большой фигурой,

Ничего не говоря,

К ней шагнул сержант Батурин,

Цвет-блатняга, на Амуре

Отбывавший лагеря.

Приказал: «А дай-ка портфель!»

С ним — и Сомин. Напряжённо

Подошёл и приглушённо

Ей: «А что там? Покажи-ка!»

Стала выпрямленно-гордо,

Густо краска разошлась.

Расстегнула и как выкуп

Протянула: «Битте, шнапс».

В литр бутылка. А налито

Треть ли, четверть ли от литра.

Презирая унтерменшей,

Ждёт струной, в румянце. Раса!

Жду, сощурясь — не возьмут ли?

(Грамм пятьсот на день, не меньше,

Из возимого запаса

Выдаю.) Батурин мутно

Глянул, руку протянул, —

Сомин — хвать и, как гранату,

В снег нетронутый швырнул:

«Низко русского солдата

Ценишь, девка!» — и портфель

Вырвал, вытряхнул — сорочка,

Гребни, письма и платочки,

Фотокарточек мятель...

Предо мной — газета, карта,

Отмечаю ход фронтов:

Если здесь и здесь удар, то

В феврале мы здесь, а в марте...

«Что тебе?» — Суров, без слов,

Сомин мне в окно кабины

Фотоснимок подаёт.

106

Взгляд надменный. Снят мужчина.

В форме. С лоском. Оборот:

«Meiner innigst’ g’liebter Braut

In dem Tag... im Garten, wo...» ∗

— «Ну, так что ж? Отдай ей. Право,

Я не вижу ничего».

— «Как, а свастика?» — «Да, верно.

Нарукавник». — «Так жених —

Из SS?» — «SS, наверно...

Чёрт их знает, как у них...»

И — махнул рукой на миг.

Знак, орёл, сукна окраска —

Различи да доглядись,

Что такую же повязку

Todt∗ носил и Arbeitdienst∗∗.

Что-то дрогнуло в заторе,

Заработали моторы,

И, уже сдвигаясь с места,

Я увидел: от невесты

Сделал Сомин шаг назад,

Снял Батурин автомат

И — не к ней, а от неё! —

Тело выбросил своё.

Без сговора, полукругом,

Словно прячась друг за другом,

Шаг за шагом, три, четыре,

Молча, дальше, шире, шире —

Что? Зачем? Собрать нагнулась,

Оглянулась —

Поняла! —

Завизжала, в снег упала

И комочком замерла,

Как зверок недвижный, жёлтый...

Автомат ещё не щёлкал

Миг, другой.

Я — зачем махнул рукой?!

Боже мой!

«Машина, стой!

Эй, ребята!..»

Автоматы —

Очередь. И — по местам...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Ладно, трогай, что ты стал...»

Как свежа!.. И в чьём-то доме

Будут ждать её и след

Вдоль дорог искать. Но Сомин,

Дома не быв много лет,

Тоже ждал и тоже шёл,

И к гробам родных пришёл.

Как-то немца пожилого

В лес завёз он и убил.

И тогда б — довольно слова!..

И тогда я близко был…

В самом пекле, в самой гуще

Кто же знает — чья вина?..

А откуда? Разве лучше

Из веков она видна?

∗ Моей задушевно любимой невесте, в день… в саду, где…

∗ Транспортная организация в помощь армии.

∗∗ Обязательная полувоенная повинность после окончания средней

школы.

107

Кто здесь был — потом рычи,

Кулаком о гроб стучи —

Разрисуют ловкачи,

Нет кому держать за хвост их —

Журналисты, окна «РОСТА»,

Жданов с платным аппаратом,

Полевой, Сурков, Горбатов,

Старший фокусник Илья...

Мог таким бы стать и я...

Победим — отлакируют,

Колупай зарытый грех!..

Все довольны, все пируют —

Что мне надо больше всех?

Всё изгрыз в моём рассудке

Вечный червь — самоанализ.

Может, считанные сутки

В этой жизни мне остались?

Холод чина, суд да власть, —

Как учил индус Чарваки:

А мои плоды и злаки?

А моя когда же часть?

Был «жемчужиной в уборе

Атеистов» тот индус,

И скрестить с ним речи в споре

Я сегодня не найдусь.

Carpe diem! — гедонисты

Нас учили: день лови!

Дни осыпятся, как листья,

Загустеет ток крови:

Всё слабей, бледней и реже

Острота и вспышки чувств?..

Все так делают. Не мне же

Возражать тебе, индус.

Все так делают! Бесплодна

Белизна идей и риз.

Жизнь подносит кубок — до дна!

И — пустым раструбом вниз.

Слышишь, слышишь зов упорный,

Шёлком скованный, покорный,

Шелестящий, сокровенный —

«Этот веер чёрный,

Веер драгоценный...»

Словно волосы Медузы

Голова войны лохмата.

Сердце пьяного солдата

Из Советского Союза —

Жальте, жальте, жажды змеи! —

Распахнулся чёрный веер,

Чёрный веер Сарасате!

В краткий счёт секунд и терций

Он нам зноем жизни веет —

«Ну, какое сердце

Устоять сумеет?..»

Отобедав, на диване,

Затянулся сигаретой,

И в разымчивом тумане

Округляются предметы:

Зеркало и радиола.

В тёмных изразцах камин.

Белый над кроватью полог.

Пена голубых перин.

Что там было... Что там будет...

108

Нет ни завтра, ни вчера.

Пропируем и прокутим

И проспим здесь до утра.

Снежный свет в двойные стёкла.

Зимний день уже на склоне.

Как в обёрнутом бинокле,

Где-то очень далеко,

Старшина в докладном тоне

Хитрым вятским говорком

Рапортует, что расставил

Батарею на постой,

Что, жалеючи, оставил

Пять семеек за стеной,

Но что тотчас выгнать можно...

Почему-то вдруг тревожно

Сердце вскинулось моё.

Вида не подав наружно,

Спрашиваю равнодушно:

«Женщины?» — «Одно бабьё».

«Молодые?» С полувзгляда,

Хоть вопрос мой необычен,

Доверительно: «Что надо.

Ну, не знаю, как… с обличьем».

Вот за то, что ты толков,

И люблю тебя, Хмельков!

Чуть мигни — готовый план:

«Я, товарищ капитан...»

Сформулировать мне трудно.

Так бы смолк и взял бы книгу.

«...полагаю — в доме людно.

Во дворе видали флигель?

И коровы в хлеве рядом.

Две минуты — и порядок:

Приведу туда любую

Н-н... надоить нам молока...

Лишь бы глянувши — какую,

Вы кивнули мне слегка».

Кончено. Не быть покою.

Ласточкою стукоток:

Знать об этом будем двое,

Больше никогда никто.

Ладно! Встал. «Пошли, Васёк.

Быстро. Где они? Веди».

Вышли. Круг. И на порог.

«Ты поймёшь, кого. Следи».

Пар и брызги пены мыльной.

Утюги. Угар гладильный.

Две кровати. Стол. Корыто.

Боже, сколько их набито!

Не пройти, чтоб не задеть их, —

Бабки, мамки, няньки, дети —

Разномастны, разноростны,

От младенцев до подростков, —

Все с дороги сторонятся,

Те не смотрят, те косятся,

Те не сводят глаз с лица

Иноземца-пришлеца.

Стихли крики, речь и гомон,

Лишь шинель моя шуршит.

А Хмельков — как будто дома,

Отвалясь непринуждённо,

У двери стоит-следит.

109

Как неловок! Как смешон я!

Лица женщин обвожу,

Но... такой не нахожу:

Кто сбежал в мороз да в лес,

Кто упрятался вблизи...

И зачем сюда я влез?

Чёрт с ним... — «Э-э, wie heissen Sie?»∗

Худощавая блондинка,

Жгут белья крутя над ванной,

Чуть оправила косынку

И сказала робко: «Анна».

Так... лицо... фигура... Да...

Не звезда киноэкрана,

Не звезда...

Лет неплохо бы отбавить,

Здесь и здесь чуток прибавить,

Нос, пожалуй, великонек,

Да-к и я же не Erlk􀀀nig∗...

Шут с ним, ладно, лучше, хуже,

Только б выбраться наружу.

Неразборно что-то буркнув,

Быстро вышел. Следом юркнул

Старшина. В сенях интимно:

«Всё понятно. Вы во флигель?»

«Я — туда, но только ты мне...

Неудобно же... не мигом...»

«Разбираюсь! Я — политик,

Всё в порядочке. Идите!»

Нежилое. Флигель выстыл.

Хламно. Сумрачно. Нечисто.

В сундуках разворошёно.

По полам напорошёно.

Острый запах нафталина.

На бок швейная машина.

В верхнем ящике комодном

Перерытое бельё.

До черёмухи ль? — походно

Как устроить мне её?..

Поискал. В пыли нашлась

Подушёнка на полу.

Койка жёсткая. Матрас,

Кем-то брошенный в углу.

Подошёл, брезгливо поднял,

Перенёс его на койку:

Жизнь подносит кубок — до дна!

И не спрашивай — за сколько...

Снега нарост раздышал я

На стекле до тонкой льдинки,

Вижу: в этой же косынке,

Лишь окутав плечи шалью,

С оцинкованным ведром,

Как-то трогательно-тихо

Анна движется двором.

В двух шагах за нею, лихо,

Как присяге верный воин,

Старшина идёт конвоем.

Глянул пару раз назад,

Чуть из дома невдогляд:

«Не туда, э, слышишь, фрау!

∗ Как вас зовут?

∗ Лесной царь.

110

Не туда! Шагай направо!»

С тем же самым в кротком взгляде

Выражением печали

Оглянулась — поняла ли,

И прошла к моей засаде.

Дверь раскрыла — на пороге

Я. И удивлённо дрогнул

Рот её. Нето ошибкой

Показалось ей, что здесь я, —

Извиняющей улыбкой

Ей смягчить хотелось, если

Я подумал, что она

Заподозрила меня.

Стали так. Не опуская,

Всё ведро она держала...

В белых клетках шерстяная

Шаль с плеча её сползала.

Дар и связь немецкой речи

Потуплённо потеряв,

Шаль зачем-то приподняв,

Я набросил ей на плечи.

С рук, от стирки не остывших,

Лёгкий вздымливал парок.

Нерешительно спросивши,

Отступила на порог...

Шаг к двери непритворённой,

Притворил её хлопком.

К действиям приговорённый,

Поманил, не глядя: «Komm!»

Ни пыланья, ни литого

Звона трепетного в мышцах! —

Стал спиной к постели нищих

И услышал, что — готова...

...С бледно-синими глазами

Непривычно близко сблизясь,

Я ей поздними словами

Сам сказал: «Какая низость!»

В изголовье лбом запавши,

Анна голосом упавшим

Попросила в этот миг:

«Doch erschiessen Sie mich nicht!»∗

Ах, не бойся, есть уж... а-а-а...

На моей душе душа...

∗ Только не расстреливайте меня.

111

  • * *


Где ты, детства чистого светильник?

Дрожь лампады? Ёлки серебро?..

Кто ж как не убийца и насильник

Взялся за перо?..

Соблазнявшись властью над толпой покорной,

Отшагав дороженькой кандальной,

Равно я не видел ни злодеев чёрных,

Ни сердец хрустальных.

Между армиями, партиями, сектами проводят

Ту черту, что доброе от злого отличает дело,

А она — она по сердцу каждому проходит,

Линия раздела.

Выхожу я каяться площадно

На мороз презрения людского:

Други! К радости ль стремиться? — радость беспощадна.

К торжеству ль? — да нет его не злого.

Глава 10. И тебе, болван Тмутараканский!


<1947-1952>


w:Дороженька (поэма Солженицына)

http://www.solzhenitsyn.ru/proizvedeniya/rannee/

http://imwerden.de/cat/modules.php?name=books&pa=showbook&pid=2276

http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2008/12/kr20-pr.html