Говорим славяне, разумеем слава. Говорим слава, разумеем слово (Александр Шишков)

Перейти к: навигация, поиск

Этот текст ещё не прошёл вычитку. — не проверено после конвертации, не сверено с оригиналом.

Имя славян славилось за несколько веков до существования Рима, и прежде, нежели греки сделались известны между людьми. Славенский язык имел свои древнейшие наречия, из коих у некоторых были письмена от самых первых времен сего божественного изобретения. Всякое славенское наречие понятно всем славенским народам, и все славяне, при малом внимании, разумеют праотеческий язык свой. Русское наречие, общее, ближе всех других подходит к нему. Наречие сербское, второе между наречиями славедскими по своей чистоте.

Слово и слава суть смежные понятия. Второе произошло от первого, поскольку слава рождается и возрастает через слово, почему вместо славный и говорится иногда пресловутый. По сей причине полагать должно, что имя славяне сделалось из славяне, то есть словесные, одаренные словом люди.

Славяне, называвшие себя славянами или словаками (словяцы равнозначащее с языцы) то есть говорящие, разумели под сим именем всех одного с собою языка, единоземцев.

Имя немцы, означающее немых, не умеющих говорить, сначала дано было славянами всем вообще иного языка народам, которых повстречали они на западе; но впоследствии стали разуметь под ним собственно немцев.

Известно, что во времена Карла Великого многие в Германии славяне мало-помалу до того исказили язык свой, что совсем ему разучились. Отсюда возник немецкий язык. Словари немецкие представляют на всех страницах обломки исковерканных слов славенских.

Славенский язык заключает в себе все первоначальные звуки, какие только есть во всех европейских языках, тогда как иностранные азбуки с безуспешным усилием выражают письменами своими сей всеобщий коренной язык. Отсюда происходит, что даже начиная от греков и римлян в бытописаниях всех царств, повествовавших что-либо о славянах, мы, вместо славенских имен, по большей части, находим одни только странные, непонятные и поистине варварские названия. Наша азбука дает нам ключ к разбиранию их, от времен самых древнейших.

Неоспоримым памятником великих познаний величают язык славенский. В словах его видна связь мыслей, переходивших из одного понятия в другое, смежное с ним. Ни один язык не представляет нам в производстве слов такой непрерывной цепи соображений, какую находим в нем. Возьмем без выбора какое-нибудь слово; исчислим не все, но лишь малую часть его ветвей, и посмотрим в других языках, например, во французском, так ли, как в славенском, текут они из одного источника:

Руда le sang

Рудник une mine

Рудословие metallurgie

Род la race

Рождение la naissance

Родильница la accoucher

Родитель la pere

Родительница la mere

Родственник un parent

Родоначальник la souche

Родословие la geneologie

Родник une source

Рождiе les rameaux

Рожь le seigle


Из сего малого примера уже видеть можно, что один язык составлен умом размышлявшим, а другой не имел надобности размышлять, заимствуя слова свои из других первоначальных языков.

Имея такой памятник, достопочтенный по своей древности, величию и природному совершенству, славянин, защищая себя, всегда может отвечать:

Варвар я здесь, поелику никто меня не разумеет.


О простоте славенского писания

Славенская азбука выражает одною буквою те звуки, которые другими азбуками не иначе выражаются, как соединением вместе двух или трех букв (даже иногда четырех), из коих каждая имеет свой звук, особый от того, какой издают они в совокупности. Например, французское char состоит из букв с (произноси це) и h (произноси га), а вместе выговариваются они как наша ш. Буква их g в слове спаrgе произносится как наше ж, а в слове garde как наше г. Эти худости могли бы уменьшиться общим принятием славенских букв. Но помышлять о приведении того в исполнение есть такое же выше человеческих сил предприятие, как бы покушаться влететь на луну.

Те из славян, которые, оставя свою, пишут язык родной чужою азбукой, сделали тройное неблаго­разумие: во-первых, портят ею свои слова; во-вторых, оставя свое собственное, променяли хорошее на худшее; и в-третьих, утверждают нелепое о себе мнение иностранцев, показуя им язык свой в самом безобразном виде. Ибо самые имена славенских букв не могут,

без крайнего искажения, быть написаны иностранными буквами: чтоб сказать буки, земля, живете, червь, надобно написать боуки (boyki), земглия или цемглия (zemglia), цсцивиете (zsciviete), тсгерв (tsherw); или чтоб сказать, например, защищение, нужно из девяти букв сделать пятнадцать: zaszcziszczenie (как пишут поляки), так скомканных вместе, что никакой чужестранец не в состоянии их прочитать.

Те славяне, которые отреклись исповедовать веру свою на собственном языке, суть на самом кривом пути, ведущим их к тому, что некогда перестанут они быть славянами. Имеяйуши слышати, да слъшит\

Славенская азбука имеет столько разных знаков или письмен, сколько числит первоначальных звуков в пространном слов своих море. Письмена сии не теряют, не переменяют никогда установленного своего произношения, ни в каких сопряжениях или перемещениях.

Оттого естественно происходит, что славенское письмо всегда без изменения верно, и когда кто единожды узнал азбучные знаки, тот уже одновременно научился и безошибочно читать всякое на сем языке писание.

Прочие языки спутаны, двусмыслены, и в сравнении с славенским, лишены достаточного в письме совершенства. Буквы римской азбуки во всех европейских языках остаются без всякой самостоятельной силы выговора. Сей безпорядок правописания приводит все в смешение...


Зачем вместо азбуки алфавит?

Азбука наша (по другим наречиям, буквица) письменами или буквами своими, по порядку читаемыми, составляет некоторый полный смысл,

содержащий в себе наставление тому, кто начинает их произносить, напоминая и твердя юному ученику о важности своей и пользе обучаться языку. Она говорит: аз, буки, веди, глагол, добро, живете, земля, иже, како, люди, мыслете, наш, он, покой, рцы, слово, твердо, то есть: я есмь нечто великое, ведай, глаголание добро есть, живете на земле и мыслите, наш это покой, рцы слово твердо.

Даже первое преподаваемое у нас юношам основание, буквы, стали называться не по-нашему, так что иностранцы, как бы в насмешку, пишут: Б, letter de l’alphabet Russe, appelee anciennement буки, еt maintenant бе. (Б, буква русского алфавита, раньше называемая буки, а теперь бе). Вот до каких в словесности успехов достигла наконец Россия: из буки сделала бе! Скоро слово азбука будет для нас чуждо, непонятно, потому что имена аз и буки со временем истребятся и абесея их будет для нас вразумительнее. Также и в складах наших произойдет великое преобразование: нам уже нельзя будет по-прежнему складывать слов былъ, ходилъ, дядя, человъкъ, буду, щитъ, потому что в чужих абесеях нет наших букв еры, херъ, я, червь, у, ща. Может быть, напоследок привыкнем по их буквам говорить: 6iл, годiл, дiадiа, тшеловiек, боудоу, стщит. Я недавно читал книжку, в которой сочинитель, называющий себя русским, советует нам для пользы языка бросить свои буквы и принять чужие. Это похоже на то, как если бы кто хозяину каменного дома советовал срыть его и построить деревянный из колышков и драничек. Горе языку нашему, если подобные мысли будут распложаться!

И что тогда будет с моим опытом слово­производства? Может статься, иной назовет меня мечтателем, иной загрубелым в старине, третий пристрастным к славянщизне. Но что мне до них? Мое желание быть, сколько могу, полезным языку родному и Отечеству; а там судить обо мне вольному воля, спасенному рай.