Как мы копали яму
Нас привезли на старых «жигулях»
холодным утром к сельскому погосту,
водитель выдал топоры, лопаты
и лом тяжёлый, три бутылки водки
и бутерброды с салом в целлофановом пакете,
мы сразу выпили по двести грамм.
Сначала было трудно: в феврале
долбать могилу — подвигу сродни,
стоишь, как насмерть, и бросаешь глину
на холм соседний. Выпивали чаще,
рассматривали ржавые кресты:
49-й, 54-й.
Вон мальчику всего пять лет, и он
в одном году с Вождём переселился
в теневую область,
и под тополем его
фосфоресцирует как будто силуэт,
ушедшего с какой-нибудь игрушкой,
возможно, с медведем пушистым: здесь
нет никакого шика и порядка,
всё наобум, всё как-нибудь, всё валом —
как жили вместе в проклятой коммуне,
так и застыли со своим железом
в ногах, друг с другом. Нет на свете счастья!
Вот так становишься нетрезвым атеистом,
своими собственными руками продираясь
к началу, к центру, к сути. Вот она,
приятная метаморфоза: легче
становится, как после Шопенгауэра,
не мерься, человек, не фантазируй.
Нет ласточек среди ворон,
гробокопатель не становится поэтом.
«Был Гамлет справедлив отчасти: сон».
Не знаю, кто мне сообщил об этом, —
возможно, мой напарник, у него
глаза светились, словно у Шекспира,
и он промолвил: «Ни войны, ни мира,
и солнца не увидишь своего».
На поминках мы ели борщ,
горячий, словно жизнь твоя, моя.
Я понял: всё — теперь.
Я понял: всё — сегодня.
Жизнь горяча, жизнь горяча, и никому
не сделаться холодным, а потом
опять раздуть огонь в самом себе,
рукой костлявою ломая спички.
Так мы втроём копали яму, яму —
за пятьдесят украинских рублей.
21 февраля 1997
|
|
Леонид Шевченко. Забвению в лицо. — М.: ЛитГОСТ, 2022.
Мы в Телеграм