1932–47 годы / Ради музыки
I.
Дистрофики под раздражённым Богом
с бутылочкой святой воды.
Учительница с маленьким ребёнком
среди подсолнухов и лебеды.
Разбойничьи берёзы, ивы страха,
в мешке на всякий случай, про запас, —
два помидора, ноты Баха,
матрёшечный артельный Спас
с картонными глазами. Под гармошку
на площади свежо перед концом.
Подайте ради музыки лепёшку
сырую с малосольным огурцом.
Есть молоко у коммуниста Феди,
вы спасены, а смерти нет,
а девочка научится на флейте
играть «Орфея» через десять лет.
II.
В будущее падать птицей,
поступить на военный завод.
Будешь лучшей ты ученицей:
граната, патрон, пулемёт.
Просыпаться слишком рано,
заготовку долбать, потом
брать уроки по фортепьяно.
Эти клавиши, этот дом!
Дом искусств! И Чайковский в раме,
этой Музы торопливый суд!
Ничего, я сыграю маме
самый сложный этюд.
Ну а дальше — не вальс, не полька,
не разлуки походная медь,
только первый концерт, и только
это — поле, подсолнух, смерть.
III.
Не умереть и стать артисткой
или работать, например,
экскурсоводом, пианисткой
в гимнасиях СССР.
Мужчина глупый и высокий
поддерживает разговор,
орденоносец одноногий
и неуклюжий ухажёр.
Осенний и дождливый вечер,
пластинка дохлая шипит.
В перчатках Моцарт — изувечен,
контужен Гендель, Лист — убит.
Любитель строгого искусства
в военном кожаном плаще,
академические чувства
ты воскресил в моей душе.
Играй ради живого звука
и помни: ангел на посту —
успели из блокады Глюка
перевезти в Алма-Ату.
<19??>
|
|
Леонид Шевченко. Забвению в лицо. — М.: ЛитГОСТ, 2022.
